Повседневные хроники агента Ли

С наступающим Новым годом и Рождеством!

Wed, 30 Dec 2009 13:50:38 GMT

Радости, гармонии и красоты!

Charm, December 1949

Let's get Lost (1988)

Thu, 24 Dec 2009 08:31:45 GMT

Давай исчезнем / Давай затеряемся / Let's get Lost
Документальный фильм (США, 1988)
Режиссер: Брюс Вебер / Bruce Weber

Без сомнения, самый известный фильм о Чете Бейкере. Это невероятно гармоничное, снятое в черно-белой гамме, кино повествует о творческом пути маэстро начиная с 50х годов прошлого века, до, практически, последних дней жизни. Интервью с друзьями, родственниками, масса архивных записей, фотографий, и конечно сам Чет Бейкер, который, как по жестокой задумке режиссера дает нам возможность сравнить его в начале его музыкальной карьеры - когда он будучи сказочно популярным, сводил с ума женщин - его модная внешность (стиль Джеймса Дина), манера одеваться (белоснежная футболка в обтяжку) и вести себя как бы смущенно. Когда он играл на трубе так, что дамы рыдали, а когда он пел, те же дамы лишались чувств. И он в конце - после того как в его жизни появился друг-героин, уже после того как он провел года в мире наркотического забвения, попадая то в полицию, то в тюрьму, после того как в одной из драк было изувечено его лицо. Может быть потому, что фильм был снят за несколько месяцев до смерти музыканта, на протяжении всего просмотра, не покидает ощущение, что режиссёр уже как будто чувствуя близкий уход Чета, дает ему шанс попрощаться.

Брюс Вебер - известнейший фотограф и кинодокументалист США, он работает в различных областях шоу-бизнеса, с начала 70-х он работает фотографом в мире мужской моды в сотрудничстве с самыми известными модельерами и на сегодняшний день один из самых высокооплачиваемых специалистов в фотографии моды. Другая часть его жизни отдана документалистике, его фильмы получали высокие оценки критиков и награды / номинации на различных фестивалях.
В 1986 году он встретил Чета Бейкера в одном из клубов и предложил ему снять небольшое видео на одну из мелодий Чета. Съемки прошли удачно и режиссер почувствовал, что Чет открывается ему. Тогда возникла идея снять большой фильм о Чете. Съемки проходили трудно и много раз прерывались и откладывались по различным причинам. Семья режиссера потратила около миллиона своих личных средств на съемки этого фильма и все свободное время Брюс отдавал этой работе. По завершении фильм получил высокие оценки кинокритиков и номинацию на Оскар.

Chet Baker: великий грустный человек

Wed, 23 Dec 2009 17:55:07 GMT

"Я играю каждый сет так, как если бы он был последним. Мне важно показать своим музыкантам: я отдаю все, что есть во мне. Уже много лет. И жду от них того же. Я люблю играть. Думаю, это единственная причина, по которой я появился на свет".

Так говорил «великий грустный человек», «поэт трубы», американский джазовый музыкант Чет Бейкер. В этот день ему могло бы исполниться 80 лет.

Излюбленная манера игры сформировалась еще в молодости

Чет Бейкер. Одна из тысяч нелегких джазовых судеб, один из загадочных гениев. "Золотой мальчик" и "новая надежда джаза" - это о Бейкере начала 50-х... "Одинокий мастер грусти", "наркоман бибопа и кула", "воплощение джаза и героина" - это о Бейкере конца 80-х...

12 мая 1988 года ведущий джазовой программы "Радио Амстердам" нетерпеливо ждал у себя в студии гостя - выдающегося трубача и певца Чета Бейкера. К полуночи стало ясно, что эфир безнадежно сорван. Телефонный звонок к Питеру Хейтсу, голландскому менеджеру Бейкера, тоже ничего не дал - и тот пытался разыскать музыканта. А в три часа ночи возле одного из амстердамских отелей было найдено тело мужчины, выбросившегося из окна третьего этажа. В пять утра 13 мая 1988 года Питер Хейтс опознал тело в морге...

Chesney Henry Baker, или просто Чет Бейкер, родился 23 декабря 1929 года в городе Йель, штат Оклахома (США). Был окрещен в честь отца именем Чесни. Отец, Чесни-старший, играл на гитаре в местном ансамбле музыки кантри-энд-вестерн. Когда Чету исполнилось 13, отец купил ему трубу. Чет посещал уроки музыки, но так и не приучил себя к нотной грамоте - зная ее, предпочитал играть на слух, а "слухач" он был замечательный... На трубе и флюгельгорне начал играть в школьных духовых оркестрах, а в 1946 году был призван в армию, где играл в военно-танцевальном биг-бэнде Вооруженных сил США номер 298. Службу проходил в Западном Берлине. Джаз он любил с детства, и поскольку в этом жанре умели работать все военные оркестры (вспомните хотя бы биг-бэнд Гленна Миллера), то воспринимал армейскую службу как солидную джазовую школу.
"В фонотеке полковой радиостанции были пластинки Стэна Кентона, Диззи Гиллеспи, так что, думаю, именно они стали моими первыми вдохновителями, особенно Диззи. До этого я слушал только лирические песенки с текстами типа "ты полюбила меня" и все такое".

В 1948-м Чет демобилизовался, но полтора года спустя бог весть зачем снова завербовался в армию; служил он в очередном оркестре. "Весь день я играл, потом шел спать, в час ночи вставал, шел и снова играл - уже один - до шести утра. Потом начиналась служба, я играл весь день, снова шел спать..." Так продолжалось около года.
После срочной он продолжал играть в Президентском военном оркестре, изучал теорию музыки в колледже Эль Каминьо (El Camino) в Лос-Анджелесе и беспрерывно слушал всех известных джазовых трубачей, кого только удавалось, - Фэтса Наварро, Реда Родни, Майлса Дэвиса... Бейкер много играл сам, стал завсегдатаем в большинстве местных джазовых клубах. В 1952 году однажды ночью знакомый прислал ему телеграмму с известием о том, что в клубе "Tiffany" Чарли Паркер устраивает прослушивание местных трубачей и хочет ангажировать одного из них для совместного тура по Западному побережью. Чет вскочил с постели и через час уже был на месте. Он сыграл только два начала из разных тем, но Паркер сразу же прекратил прослушивание и сказал Бейкеру: "Парень, ты поедешь с нами". Тогда Чету было всего 22 года. Паркер ангажировал его на небольшой тур по побережью и потом на несколько концертов в Канаде.

"Бёрд" ("Птица", прозвище Паркера) оказал на меня огромное влияние. Славный был человек. Он, конечно, много пил, в основном "Хеннесси" и делал много всего другого, но никогда не употреблял дрянь, наркотики, и никого с ними ко мне не подпускал. Защищал меня. И платил он мне всегда чуть больше, чем ритм-секции", - рассказывал Чет позднее.
На застенчивого белого юношу, великолепно исполняющего бибоп, обратили внимание и другие мэтры и, по сути, благословили его. Блистательная карьера молодого музыканта была молниеносной: с 1952 года он - участник легендарного джаз-квартета баритон-саксофониста Джерри Маллигена, годом позже Бейкера (который помог сделать хитом композицию "My Funny Valentine") сформировал собственный квартет. Его назвали лучшим молодым трубачом США и "новой надеждой джаза". Квартет, правда, через год развалился, Маллигена посадили в тюрьму, но шума наделать успел, и музыканты во главе с Четом остались играть в клубе "Хэйг" на Уилшир-бульваре в Лос-Анджелесе. Вскоре новоиспеченный коллектив с пианистом Рассом Фримэном (Russ Freeman) получил ангажемент на большой тур по всем Штатам. Тур привлек к Чету внимание прессы и звукозаписывающих компаний, и фамилия Бейкера стала появляться на первых строчках опросов журналов "Даун Бит" и "Метроном".

Чем же Бейкер привлек внимание уже сложившихся мастеров?
Еще в начале 50-х великий саксофонист Чарли Паркер предупреждал великого трубача Майлза Дэвиса: "На Западном побережье есть один маленький белый котик, который съест тебя с потрохами...". О чем говорил Паркер Дэвису, что он имел в виду?
Для многих сограждан Чет стал воплощением "американской мечты 50-х" - стройный красавец с безукоризненным профилем, грустинкой в глазах и голливудскими манерами, чудесно играющий модную музыку (то есть - джаз) на трубе. Его фотографировали для рекламных открыток, сидящим в комфортных "кадиллаках" и "линкольнах", молодежь копировала стиль его одежды - хлопчатобумажные майки, джинсы "Ливайс" и кожаные сандалии. Чета с любовью называли "джазовым Джеймсом Дином". Он стал модным. Он легко бы мог стать кинозвездой - за право снять его в кино стали бы бороться самые престижные кинокомпании, но единственное, что его интересовало в жизни - это его музыка. он говорил: "Мне нравится играть, я люблю играть. Наверное, я для этого и родился".

Chet Baker's trumpet, Los Angeles, 1953

Мода - модой, однако для любителей джаза Бейкер был подлинным гением. Многие до сих пор считают, что он как никто другой способствовал головокружительному успеху своего коллеги - Майлса Дэвиса. Известные критики уверены, что Чет, которого окрестили "белым Дэвисом", играл в стиле кул точнее и разнообразнее, не допуская "киксов", небрежностей и незавершенных музыкальных фраз, в чем не раз - и справедливо - упрекали Дэвиса. И ведь действительно Бейкеру (парадокс!) удалось более глубоко реализовать лучшие и, бесспорно, новаторские идеи Майлса в кул-джазе.

Чет Бейкер был гений, но не великий музыкант. Великим стал Майлз Дэвис, несмотря на то, что Чет играл тот же "кул". Однако Дэвису было скучно оставаться в рамках одного стиля, он был безудержен в поиске нового. Бейкер же просто играл, потому что любил играть. И больше ничего. Но делал это гениально.
На заре 60-х Уиллис Коновер, знаменитый ведущий джазовых радиопрограмм "Голоса Америки", назвал Бейкера "поэтом трубы". У него был редкостно нежный тембр, похожий на самого Чета (а как иначе?!), - трепетный, доверчивый, немного самоуглубленный, если это неуклюжее слово применимо к тембру трубы.
А еще он пел. Поющие трубачи в джазе не редкость, но Чет был один такой. Пел он романтические баллады старых авторов - Кола Портера, Роджерса и Харта, Джерома Керна и прочих, чьи песенки для американцев - все равно, что для нас "Подмосковные вечера" или "Вот кто-то с горочки спустился", с той только разницей, что от них не тошнит спустя много лет. Есть такой термин "evergreens" - вечнозеленые песенки. Их-то Чет и пел - хрипловато и с той же извиняющейся самоуглубленностью, с какой играл. Банально, затерто, но скажу - он пел душой.

«Белый малыш» с Западного побережья быстро занял видное место на джазовой сцене

Новая надежда джаза, Чет Бейкер, играл и на фортепиано; однако ночи напролет он будет играть только на трубе...

Карьера Чета была безоблачной вплоть до итальянского турне 1959 года, когда в его жизнь вторгся новый "помощник" - героин. За хранение и употребление наркотиков он попал в итальянскую тюрьму. Казалось, что музыканту, внешне благополучному, но одновременно терзаемому внутренними поисками собственного джазового "я", без наркотика и не обойтись. Он представлял собой сплошное противоречие. Умел дружить, дорожить дружбой и, вместе с тем, был постоянно замкнут и застенчив. Безумно любил жену и троих детей, оставаясь безмерно одиноким. Никогда не слыл мизантропом, но предпочитал оставаться в студии или гостиничном номере наедине с трубой...
Впрочем, ни в его интервью, ни в воспоминаниях о нем мы не найдем ни слова о "расширении сознания", о "путешествиях" - обо всем том, что связывало с тем же препаратом хиппи 60-х. Для Чета наркотики (как, собственно, и все на свете) были его личным делом. Трагедией, демоном, мучившим его всю жизнь, Большой Бедой - но его личной Большой Бедой.

Очень скоро героин стал неотъемлемой частью жизни Бейкера. По его милости срывались концерты и записи, от сотрудничества с музыкантом отказывались многие престижные менеджеры. В 1960-м Чет был выдворен из Женевы, в 1962-м - арестован в Гамбурге. Ему пытались помочь друзья и делали это небезуспешно: к 1964 году Бейкер начал принимать метадон - достаточно эффективный заменитель героина, восстанавливавший ослабленный организм. К превеликой радости партнеров и поклонников он возобновил концерты и гастроли, сделал в студиях десятки изумительных записей. Жизнь начиналась заново. В 1964-м он вернулся из Европы в Штаты со второй женой и ребенком; однако время для джаза было не самое лучшее: рок отодвинул джаз на второй план, и вернуться на сцену после пятилетнего отсутствия было не так-то просто. Первые записи не принесли успеха, пластинки продавались очень плохо. Чет оказался вне музыкального мира.

Но осенью 1966-го, во время выступлений в Сан-Франциско, музыканта зверски избили уличные хулиганы. В результате - сломанные ребра, обезображенное лицо, потеря всех зубов. И вновь рядом оказались... наркотики. Три года Бейкер вообще не прикасался к трубе и еще два года учился играть со вставными зубами. И все - с постоянным вопросом, который мучил его, обессиленного и морально подавленного: джаз или таблетки? Чаще побеждали последние. С 1970-го Бейкер жил на пособие по безработице (к этому времени детей у него было уже трое), но в 1973-м снова взял в руки трубу. Случайно зашел в клуб, где играл еще один великий трубач, Диззи Гиллеспи. Диззи немедленно организовал ему ангажемент в легендарном нью-йоркском клубе "Half Note". Это стало началом его возвращения на сцену.

Огонь, горевший в душе трубача, не погас до конца его творчества и жизни

Chet Baker and Lili, Hollywood, From the Tibet House Portfolio

Бейкер равно уважал всех своих партнеров, как гигантов джаза, так и тех, кто был у подножия музыкального Олимпа

Великие музыканты, сыгравшие в жизни Бейкера важную роль. Добряк Чарли Паркер (слева), как мог, оберегал молодого Чета от наркотиков; искрометный весельчак Диззи Гиллеспи придал второе дыхание творчеству Бейкера в 1973 году

Но с работой все равно было плохо. Бейкер уехал в Европу, где и оставался до конца жизни. Много играл, временами - с кем попало, записывался тоже много и беспорядочно; полная дискография Бейкера составляет около 200 альбомов, половина их записана в последние пятнадцать лет его жизни. Впрочем у него были моменты, каждый из которых стоит отдельного разговора. Таким стал концерт с Джерри Маллигеном в 1974 году, когда Бейкер вместе с ним вышел на сцену Карнеги Холл. Трудно было поверить, что партнеры не играли вместе почти двадцать лет: это был праздник джаза и радости общения, во время которого состоялось главное - полное взаимопонимание со взыскательной публикой, не прощающей ошибок даже своим любимцам. Публика на джазовых концертах в Карнеги-холл особенная, она не прощает даже мелочей. И она рукоплескала; мастеров было не в чем упрекнуть. После незабываемого концерта Чета назвали "Мастером джазовой полифонии".

А еще такое - в 1977-м, когда пианист Дон Себески организовал ему запись альбома "You Can't Go Home Again" ("Домой возврата нет"). Эта работа очень не похожа на того Бейкера, которого знают и к которому привыкли: четыре длинные композиции, одна из которых основана на песенке, которую Чет так любил петь, - "Любовь на продажу" Кола Портера. В составе сплошь звезды: саксофонисты Майкл Брекер и Пол Дезмонд, гитарист Джон Скофилд, контрабасист Рон Картер, барабанщик Тони Уилльямс... Кто-то сказал Бейкеру, что диск переаранжирован. И впрямь: струнная группа в 12 человек, на каждой пьесе не меньше семи музыкантов - для Чета, привыкшего к камерным составам, это было не очень характерно. Бейкер не согласился: "Это же был джем! И с какими людьми!" Заглавную композицию, написанную Доном Себески по мотивам одноименного великого романа Томаса Вулфа. Чет включал в свои концерты до самой смерти.

За Бейкером не закре-илась слава донжуана, как за многими звездами. Он был всегда верен одной «женщине» — своей музе...

Наследие Бейкера — две сотни дисков, плеяда молодых последователей и память в сердцах множества поклонников

Лицо музыканта, изуродованное хулиганами в 1966 году, тем не менее, никогда не будет нести печати ожесточенности. Большую душу Бейкера не смогли сломить нелегкие испытания

Стиль и манера Бейкера... Наверное, это тема для отдельного музыковедческого труда. Бейкер был гением "пианиссимо", знал секрет тишины - ни одна труба в мире так никогда не звучала и не будет звучать... Импровизации Чета всегда напоминали неторопливый рассказ: фразы - логичные и законченные, техника - филигранная и тонкая. Бейкер безошибочно ощущал форму, музыкальное время и партнеров. Он умел создать неповторимую атмосферу, когда приходит понимание, что играющий человек правдиво повествует тебе о том, о чем ты сам часто думаешь (предпочитая, однако, не говорить об этом вслух). Он тяготел к минорной лирике, средним темпам, изысканной гармонии и утонченной мелодике, мог также привнести в знакомую музыку собственные дополнения, от которых первоисточник никогда не страдал - напротив, будто бы приобретал новую жизнь. Плюс - Бейкер чудесно пел. Не как вокалист, а как музыкант. Некоторые критики называли его дар "умением петь душой", другие утверждали, что индивидуальность и неповторимость феномена Чета крылась в мастерстве "петь - будто играть на трубе, а играть на трубе - словно петь".

Последние 10 лет жизни Бейкер буквально разрывался на части между горячо любимыми детьми и женой в Оклахоме - с ними виделся три недели в году - и Голландией, где он обосновался (видимо, потому что там не только самые красивые в мире тюльпаны, но и самые дешевые и в основном не запрещенные законом наркотики). "Домой возврата нет" - это о нем. Томас Вулф писал в одном из писем: "...Хоть домой и не вернешься, дом для каждого из нас - в нашем будущем: другого пути нет".
Впрочем, он пытался себя контролировать - реже прибегал к допингам, много (и беспорядочно) записывался. Менеджеры старались упорядочить его записи, которых к 80-м годам скопилось великое множество. Чет же был воплощением парадоксов - терял билеты на поезд, оставлял в аэропорту багаж и деньги, подводил продюсеров и заставлял волноваться музыкантов, которые порой за десять минут до выступления не знали, приедет ли он вообще.

"Он всегда точно знает, как извлекать красивые ноты, не так ли?" - однажды вечером заметил Херб Эллис Толу Фарлоу, слушая Чета Бейкера в канадском ночном клубе в 1982 году. К тому времени Бейкер был в сильном истощении после на удивление долгой беспутной жизни проведенной в наркотической зависимости. Но даже на закате жизни, находясь в ущербном состоянии, игра Бейкера могла погрузить слушателей в мечтательную романтику.

Бейкеровский взгляд с грустинкой не изменился и не померк за все десятилетия творчества музыканта, несмотря на его мировую славу

В стиле, который сочетал сдержанность и определенное нервное возбуждение, приправленные крепкой дозой сентиментальности, Бейкер пленял воображение не только поклонников джаза, но и обычной публики, очарованной как его образом жизни, так и его музыкой. Его выразительный мягкий вокал в таких мелодиях как "I Fall in Love Too Easily," и "Everything Happens To Me", ставший даже более популярным сейчас, чем в зените его славы, погружает слушателя в такую же расслабляющую интимность, как и его труба. Любители джаза навсегда запомнят его высокий, чуть хрипловатый голос и, конечно, одинокого человека в центре сцены - обязательно сгорбленного, сидящего на стуле закинув ногу на ногу, направив раструб инструмента прямо в пол...

Его не разгадали до конца. Он не открылся никому, и никто не знает его внутренней трагедии, частичка которой - обязательный атрибут его музыки. Бейкер играл и пел, переезжая из одного европейского города в другой. Он торопился, потому что знал себя лучше других.

- Тебе не надоело все это? - спросил как-то Чета его друг, бывший наркоман. Разговор происходил в гримуборной, когда музыкант торопливо переодевался, чтобы ехать на концерт в другой город.
- Я люблю только музыку, - ответил Бейкер, застегивая рубашку. - Все остальное - лажа. Билеты, аэропорты, поиски ребят для совместных концертов... А главное - я ненавижу дорогу.
- Да нет, - настаивал друг, - я имею в виду ДРУГОЕ.
- Другое? - Бейкер загадочно усмехнулся. - Я о другом никогда не думаю.

Кадры из документального кинофильма Брюса Вебера «Давай исчезнем», снятого накануне гибели Чета Бейкера

Все же, по меркам рано отгоравших музыкальных метеоров, Чет Бейкер прожил долгую жизнь, «дотянув» почти до шестидесяти. И, может быть, жил бы дольше, но...

Накануне своей смерти 13 мая 1988 года в Амстердаме, произошедшей при весьма загадочных обстоятельствах, Бейкер снялся в документальном фильме Брюса Вебера "Let's Get Lost" ("Давай исчезнем"). Девять лет спустя вышла в свет книга, незаконченная автобиография Чета "As Though I Had Wings" («Похоже, у меня были крылья».)
Может быть, тогда, теплой майской ночью, он решил, что может взлететь с подоконника?

Наивная надежда гения.
Ведь свои великолепные крылья он давно уже по перышку роздал людям, влюбленным в его музыку.

Источники:

Чет Бейкер. Статья Алексея Когана.

vokrugsveta.com

What Becomes a Legend Most?

Mon, 21 Dec 2009 18:14:52 GMT

"What Becomes a Legend Most?" («Что становится настоящей легендой?» )

Под этим девизом в 1968 году началась одна из самых известных рекламных кампаний в мире моды. Результатом стала серия глянцевых черно-белых образов всемирно известных знаменитостей, укутанных в шикарные изделия из черной норки Blackglama. По настоящий день эта рекламная компания остается самой «звездной» по количеству номинантов Оскаров, Грэмми и других престижных премий.

Великолепные дорогие меха, особенно норка, веками играли роль классического атрибута статуса. Но в конце 60-х годов был период, когда меха перестали быть востребованными, исходя из соображений как экологической, так и экономической нецелесообразности. Защитники природы очень сильно критиковали методы отлова диких животных. В моду, в свою очередь, вошел более демократичный стиль. Меховая индустрия США начала испытывать нелегкие времена.

В сложившейся ситуации в 1968 году Great Lakes Mink Association (GLMA) (Норковая Ассоциация Великих Озер), включавшая в себя группу из 400 фермеров, которые производили 30 000 шкурок черной норки ежегодно, начала поиск рекламного агентства, которое бы помогло преодолеть общественное предубеждение к ношению мехов. В результате проект был поручен Нью-Йоркскому рекламному агентству Джейн Трэхи. Поскольку фотография не позволяла хорошо передать блеск и фактуру черного меха, появилась идея донести лучшее в мехе через образы знаменитостей, которые были одеты в норковые изделия из Blackglama.

Главной задачей было добиться узнаваемости самого меха. Название Blackglama («Блэкглама»), которое придумала Джейн Трэхи, - это не имя дизайнера, как это часто бывает, а имя производителя шкурок: black(черный) + GLaMA. Джейн разработала кампанию, эффект которой был моментальным и очень сильным – спустя всего два года норка марки Blackglama стала самой престижной черной норкой в мире.

Идея этих фотографий достаточно проста: портрет знаменитости, укутанной в шикарный черный мех и короткий текст: «What Becomes a Legend Most?» ( «Что становится настоящей легендой?»). Разъяснения или ответ не требуются: легенда – это высшая проба, недосягаемый уровень, совершенство, не зависящее от времени и капризов моды.

Это решение было идеальным для Ричарда Аведона, культового fashion-фотографа, который работал над проектом первые несколько лет его существования. Серии фотографий дебютировали в 1968 году, и это были образы Барбары Стрейзанд, Лорен Бокал, Джуди Гарланд и Бетты Девис. Поскольку все участницы рекламной акции были очень известны, то необходимости в указании их имен не было.

Blackglama приобрела широчайшую известность благодаря этой уникальной рекламной акции , в которой приняли участие Элизабет Тейлор, София Лорен, Одри Хэпберн, Лайза Минелли, Лучано Паваротти, Катрин Денев, Шер и более сорока других знаменитостей, которые на многие десятилетия запечатлели себя во всегда актуальной красоте меха Blackglama. Элегантные черно-белые фотографии с самыми известными людьми из мира кино, музыки, балета, одетыми в изделия из Blackglama были очень четким ответом на вопрос о том, что же становится подлинной легендой. Эта удачная рекламная акция закончилась в 1994 году, но по многочисленным просьбам компания American Legend решила возобновить активную поддержку своего самого известного бренда Blackglama. Рекламная кампания “What becomes the Legend most?” началась заново. С 2001 года звезды нового поколения, супермодели - Линда Евангелиста, Жизель Бундхен, Синди Кроуфорд, Эль Макферсон и Наоми Кэмпбелл появились в норке Blackglama на обложках таких самых популярных модных журналов, как Vogue, Elle, l’Officiel во многих странах мира, включая Россию, и добавили модного шика в классическую элегантность Blackglama.

Немногие предметы роскоши ценятся за качество их исходного сырья. Благодаря существованию Blackglama, истинные знатоки, приходя в меховой салон, спрашивают мех по имени.

Рекламные кампании
Общий список: 1968-2008

1968 Lauren Bacall, Melina Mercouri, Bette Davis, Barbra Streisand, Judy Garland,
1969 Joan Crawford, Lena Horne, Marlene Dietrich,
1970 Brigitte Bardot, Leontyne Price, Rita Hayworth, Maria Callas, Barbara Stanwyck, Rosalind Russell,
1971 Claudette Colbert, Paulette Goddard, Ruby Keeler,
1972 Carol Channing, Pearl Bailey, Carol Burnett, Ethel Merman,
1973 Peggy Lee, Liza Minnelli, Diana Ross,
1975 Mary Martin, Beverly Sills, Raquel Welch,
1976 Martha Graham, Rudolph Nureyev, Margot Fonteyn, Lillian Hellman,
1977 Shirley McClaine, Suzy Knickerbocker, Liv Ullman, Diana Vreeland,
1978 Faye Dunaway, Joan Fontaine, Helen Hayes,
1979 Renata Scotto, Lillian Gish, Angela Lansbury,
1980 Myrna Loy, Lana Turner, Maggie Smith, Ann Miller,
1981 Luciano Pavarotti, Natalie Wood, Gloria Swanson,
1982 Julie Andrews, Sophia Loren,
1983 Elizabeth Taylor,
1984 Lucille Ball, Dinah Shore,
1985 Ann-Margaret,
1986 Cher,
1987 Audrey Hepburn,
1988 Catherine Denueve,
1989 Mary Martin (repeat), Claudette Colbert (repeat), Audrey Hepburn (repeat), Catherine Denueve (repeat),
1990 Ray Charles,
1991 Jessica Tandy,
1992 Jesseye Norman,
1993 Debbie Reynolds,
1994 Tommy Tune,
2001 Linda Evangelista,
2002 Gisele,
2004 Cindy Crawford,
2006 Elle Macpherson,
2008 Naomi Campbell,
2009 Elizabeth Hurley.

1968-Barbra Streisand

1968-Bette Davis

1968-Judy Garland

1968-Lauren Bacall

1968-Melina Mercouri

1969-Joan Crawford

1969-Lena Horne

1969-Marlene Dietrich

1970-Barbara Stanwyck

1970-Brigitte Bardot

1970-Leontyne Price

1970-Maria Callas

1970-Rita Hayworth

1970-Rosalind Russell

1971-Claudette Colbert

1971-Paulette Goddard

1971-Ruby Keeler

1972-Carol Burnett

1972-Carol Channing

1972-Ethel Merman

1972-Pearl Bailey

1973-Diana Ross

1973-Liza Minnelli

1973-Peggy Lee

1975-Beverly Sills

1975-Mary Martin

1975-Raquel Welch

1976 Clamma Dale

1976 - TammyGrimes

1976 Martha Graham, Rudolph Nureyev, Margot Fonteyn

1976-Lillian Hellman

1977-Liv Ullman

1977-Diana Vreeland

1977-Shirley McClaine

1977-Suzy Knickerbocke

1978-FayeDunaway

1978-Helen Hayes

1978-Joan Fontaine

1979-Renata Scotto

1979-Angela Lansbury

1979-Lillian Gish

1980-Ann Miller

1980-Lana Turner

1980-Maggie Smith

1980-Myrna Loy

1981 Luciano Pavarotti

1981-Gloria Swanson

1981-Natalie Wood

1982-Julie Andrews

1982-Sofia Loren

1983-Elizabeth Taylor

1984-Dinah Shore

1984-Lucille Ball

1985-Ann Margaret

1986-Cher

1987-Audrey Hepburn

1988-Catherine Denueve

1989-Claudette Colbert

1990-Ray Charles

1991-Jessica Tandy

1992-Jesseye Norman

1993-Debbie Reynolds

1994-Tommy Tune

2001 Linda Evangelista

2002 Gisele

2004 Cindy Crawford

2006 Elle Macpherson

2008 Naomi Campbell

2009 Elizabeth Hurley

Образ как искусство. Благотворительная лекция.

Sat, 19 Dec 2009 16:23:28 GMT

Upd.: Мероприятие пероносится на январь.

History of Models

Thu, 17 Dec 2009 22:36:07 GMT

History of Models Preview
Find out how it all began!
In this video: Carol Alt, Paulina Porizkova, Dayle Haddon, Linda Evangelista

History of Models I: Society Girls & Hollywood Glamour
Flashback to the birth of the modeling industry.

History of Models II: American Beauty & Hyper-Stylized Fashion
American fashion makes a stylish entrance.
In this video: Lisa Fonssagrives, Dayle Haddon, Dorian Leigh

History of Models III: The Awakening & Disco Revolution
Experience the fashion revolution!
In this video: Iman, Christie Brinkley, Pat Cleveland, Twiggy, Dayle Haddon

History of Models IV: The Rise & Fall of the Supermodel
Supermodels conquer the world!
In this video: Naomi Campbell, Christy Turlington, Kate Moss, Shalom Harlow, Carol Alt, Paulina Porizkova, Linda Evangelista

History of Models V: Beauty Incorporated
Being more, saying more, and doing more!
In this video: Heidi Klum, Tyra Banks, Erin Wasson, Jessica White, Carol Alt, Dayle Haddon

Everyone Fell for Suzy. Vol. 2. Color.

Sat, 12 Dec 2009 00:33:53 GMT

"Suzy Parker gave emotion and reality to the history of fashion photography. She invented the form and no one has surpassed her."
Richard Avedon

Фрагмент из книги Майкла Гросса "Модель", 1999

"Я хочу познакомить вас со своей женой, она немая, - так актер Брэдфорд Диллман представляет свою жену Сьюзи на вечеринках. Начав говорить, она никак не может остановиться, и, как и в случае с Дориан, иногда бывает трудно понять, где кончается правда и начинается вымысел.

- Я приукрашиваю, - признает Сьюзи Паркер Диллман, которой шестьдесят один год. - Киркпатрики - это семья моей матери - норовят любую историю сделать чуточку получше и чуточку подлиннее. Я вceгда говорила массу глупостей.

Те дни давно миновали, давно окончена ее карьера модели. Но Ричард Аведон все еше время от времени приезжает на лимузине из Лос-Анджелеса, чтобы поесть шоколадного печенья, которое печет Сьюзи. Она, Диллшн и их дети живут в большом белом доме в горах около Санта- Барбары, в Калифорнии.

- Я последыш. До пятого месяца беременности мама считала, что у нее менопауза, а следующие три месяца она не разговаривала с моим отцом. Больше всего на свете мама хотела сына. К счастью для меня, она не дала отцу назвать меня Билли Джо. Билли Джо Паркер. Она назвала меня в честь трех своих подруг - Сесилии, Рины u Энн. Папа никогда не называл меня Сесилией, потому что ненавидел это имя. Он звал меня Сьюзи. Позже, когда я работала фотографом во французском «Вог», они говорили: «Сьюзи, как претенциозно!"
И стали звать меня Сузи, а потом я вернулась в Штаты, и мне сказали: «Сузи, как претенциозно!», а я ответила: «Идите к черту!»

Мой отец был ужасно разочарован тем, чем занималась Дориан. Она была старше и умнее, и когда он дарил ей книги, то всегда писал на них: «Дориан, за благонравие». Он считал, что она зря растрачивает свою жизнь. Да к тому же ее развод был первым разводом в нашей семье, а семья была очень большая. Дориан заставила меня прийти в студию, а у меня были длинные косы, и она уложила их вокруг головы. Она занималась моей прической и макияжем. Я была неудачницей. Дориан считала меня мальчишкой-сорванцом. Сама-то она даже на велосипеде кататься не умела. Она хотела помочь мне понять, что я привлекательна, потому что я так не думала. У Дориан было много друзей-фотографов, и она буквально впихнула меня им в глотку. Она создала чудовище.

Дориан Ли / Dorian Leigh

Все модели были крошечки. А я всегда была высокой, поэтому могла фотографироваться. Вот такого роста я была уже в тринадцать, поэтому я так рано и начала. Другие модели все меня ненавидели. Я пила молочные коктейли и ела бутерброды с тунцом. К тому же моя сестра была успешной моделью и даже содержала собственное агентство.

Дориан жила в отеле, и одна стена была полностью, от пола до потолка, заклеена ее фотографиями! В жизни ничего смешнее не видела. Сама я никому не говорила, чем занимаюсь. Никто из моих одноклассников во Флориде ничего об этом не знал. На лето я уезжала из Флориды и жила с Дориан. У нее был дом на Лексингтон-авеню, мои родители и представления не имели о том, что там делалось! Я имею в виду, в это поверить было невозможно. Она гуляла с Диззи Гuллеспи, ой, это лучший человек на свете. Он всегда носил на шее большие часы и иногда давал мне. Гарри Белафонте. Легионы парней. Ни к чему хорошему это привести не могло! Я ее не одобряла. Кажется, Дориан считала меня ханжой.
Мы с Дориан были очень успешны и знамениты, и все-таки нам приходилось умываться в поезде или в самолете по дороге в Джексонвилл, потому что мама говорила, что только шлюхи пользуются косметикой. Но она очень, очень гордилась Дориан, потому что Дориан была похожа на маму.

Мы встретились с Фордами в ресторане, какая-то забегаловка на Лексингтон-авеню. Дориан вошла первой и направилась к столу Фордов, а я шла за ней. Эйлин говорит, что они с Джерри хором сказали: «О господи!» Я была очень высокая, волосы рыжие, как морковка, и все-таки они решили, что из меня получится модель. Без вопросов. Вот так я и начала - ну и времечко было. Люди, которые меня нанимали, - а я очень много работала - делали самую кошмарную, самую безвкусную одежду, какую вы только можете вообразить, а мне приходилось сниматься для десяти рекламных фотографий за час. Я это ненавидела. Одно удовольствие было сниматься для «Харперс базар» или для «Вог», там была прекрасная одежда и великолепные фотографы, но они платили какие-то крохи. Двенадцать долларов пятьдесят центов, кажется.

Я вышла замуж в 1950-м. Мы оба были еще несовершеннолетние, нам пришлось поехать в Джорджию, никогда этого не забуду. На мне был только купальный костюм и дождевик. Он был наполовину чероки, сидел в школе сзади меня и вечно все списывал, ездил на «харлее», и красавчик - ну просто катастрофа. Только на мои деньги мы и жили. А потом брак распался. Мы просто были слишком молоды.

Первая поездка в Париж - это было что-то невероятное. Дик встретил нас в аэропорту Орли и специально заказал такси с открывающимся верхом, чтобы я могла встать и смотреть на Париж! Очень многое из того, что я там говорила, Дик потом использовал в «Смешной мордашке». Дориан меняла кавалеров каждый вечер, а меня запирала в номере. В первый раз, когда я поехала в Париж без нее, она велела этим трем ребятам, самым кошмарным шалопаям Парижа, присматривать за ее сестренкой.

С Питу я познакомилась на вечеринке, которую устраивал Жак Фат. Дориан пошла в дамскую комнату, а надо сказать, что хотя она была ужасно близорука, все равно всегда даже в темной комнате безошибочно находила самого красивого мужчину. И она вернулась с такой улыбочкой на лице и этими двумя красавчиками, актером Кристианом Марканом и Питу. Они были очень странно одеты. Потом я узнала, в чем было дело. У них был всего один выходной костюм на двоих, и они его поделили: один надел пиджак, а другой брюки. И представляете, через девять лет, после всего этого кошмара, я узнала, что на ужин меня хотел пригласить Кристиан. Правда странно? Я ошиблась парнем. Мнe казалось, что Питу похож на Эшли из «Унесенных ветром». Я вернулась в Америку, уехала в Мехико и получила развод.

Модельный бизнес - это просто способ заработать деньги, ничего больше. Я получала от этого занятия удовольствие, только когда работала с Диком Аведоном. Он был весь в движении, и я никогда не переставала двигаться и говорить. То, что сводило с ума Хорста, делало счастливым Дика; он всегда хотел, чтобы я что-то говорила или смеялась. Мой отец всегда говорил мне: «Я хочу, чтобы ты работала головой". Он ужасно расстраивался из-за того, что Дориан не использовала свой блестящий интеллект, и вот я начала фотографировать сама. Боб Каплан ради шутки послал меня ассистировать Картье-Брессону. Нужна я ему была, как рыбе зонтик! Высоченная рыжая модель, которая повсюду за ним таскается!

Форды присылали мне деньги. Они считали всех моделей дурами (а мы и были дурами) и удерживали деньги, чтобы глупым моделям было чем платить налоги. Я уехала, не заплатив, и стала брать эти деньги в долг, потому что фотографиями ничего не могла заработать. Пару снимков мне удалось продать в «Элль» и в «Лэдис хоум джорнал», а потом я подписала контракт с французским «Вог», но это были крохи. Каждый раз, когда деньги заканчивались, я работала моделью для французских журналов. Зарабатывала достаточно, чтобы сводить концы с концами и поддерживать Питу. Был ли он неудачником? Ясное дело. И очень претенциозным неудачником, с титулом. На лыжной базе мы регистрировались как граф и графиня де ла Саль. Он мне изменял, а я даже не догадывалась!

Я все свои деньги тратила на Питу. Настоящий разбойник с большой дороги. Мать давала ему деньги, я давала ему деньги - он дорого нам обходился! Самый претенциозный сукин сын, какого вы можете себе представить. Его рубашки шил английский портной, а поскольку мы жили в Париже, стирать их отсылали в Лондон из-за плохого качества парижской воды. Знаете, что сказала моя дочь Джорджия, когда наконец познакомилась со своим отцом? Ей было шестнадцать лет. Она сказала:

- Мам, я понимаю, что, когда ты выходила за Питу, ты была еще очень молодая, но девять лет ?!!

Я упорствовала, потому так и вышло. Я была очень сильно влюблена в него или думала, что влюблена; это было какое-то болезненное пристрастие. Я собиралась сделать из этого существа прекрасного человека. Думаю, у моделей вечно бывают такие неприятности, потому что они выходят за людей, которые полностью зависят от них. Когда я уехала в Париж, я осталась должна около шестидесяти тысяч долларов. А когда я вернулась в Штаты, долг был еще больше. Просто кошмар! Я вернулась, чтобы расплатиться. Джерри Форд, этот ангел, расплатился за меня и не взял с меня процентов, потому что, если бы он это сделал, мне бы пришлось заплатить в четыре раза больше. Поэтому я работала как лошадь, за любую работу бралась и получала всего двадцать процентов. Я была лучшая. Очень сильная. Могла работать шесть дней в неделю, с шести утра до девяти вечера, быстро переодеваться, очень хорошо знала, как я выгляжу и что видит фотограф в объективе. И если я требовала Х долларов за час работы, я приходила вовремя, причесанная и накрашенная. Дориан стала ревновать. Ее младшая сестра стала очень знаменита, мои фотографии на всех обложках, мужчины мне проходу не давали. Я очень благодарна Дориан за все, что она для меня сделала, и вполне понимаю, почему она потом пошла против меня - это все возраст.

Она работала моделью, а ведь ей было уже под сорок. Сейчас такого не бывает. А я былаа в самом расцвете. Вот так и получилось, что я пошла в кино.

Мне казалось очень важным, чтобы Кима признали, чтобы его считали сыном Фона Портаго, и поэтому, когда позвонила Луэлла Пссонс, я сказала: "Да, моя сестра Дориан родила ребенка от Фона Портаго». Я считала, что это нужно для Кима, иначе кто бы ему поверил? Это ведь я пригласила старика Фона на ланч в Нью-Йорке, и я ему сказала: «Ты должен признать своего сына! Вдруг что-нибудь случится?"

Мы с Дориан часто ссорились. Ну вот к примеру, она родила внебрачного ребенка, это уже плохо, так мало того, она еще наврaла родителям, что лечится в Швейцарии в туберкулезном санатории. И когда я приехал а домой, провести Рождество с родителями, мне nриходилось слушать, как они рыдают из-за бедной Дориан, умирающей от туберкулеза. К тому же детей своих она бросила на маму. Я готова была ее убить. Мы с ней совсем разные, как день и ночь. Дориан у нас интеллектуалка. А я практик. Один раз Дик сыграл с нами ужасную шутку. Мы фотографировались в костюмах. Дик усадил нас на фоне белой бумаги, у него было целое блюдо лимонных меренг, и он заставил нас бросать друг в друга пирожными. Сначала мы говорили: «Ой, нет, мы не можем», а потом вошли в азарт. Он понимал, что мы соперничаем, что Дориан на меня злится, что я завидую утонченности Дориан, и соединил это все вместе в лимонных меренгах.

В 1958-м я получила письмо от мамы. У папы была ангина, я приехала, чтобы побыть с ним. Был субботний вечер, мы ехали к маме, которой только что удалили грудь. Это все было похоже на мыльную оперу. Произошло лобовое столкновение с поездом. Папа умер мгновенно. Машину подбросило в воздух, перевернуло, и потом она упала с другой стороны от поезда. Дориан из-за этого вернулась из Франции. Она была беременна. В момент катастрофы у меня в голове была только одна мысль: «Если я выживу, я хочу иметь детей». Травмы были очень серьезные. Я потеряла папу, а он меня очень любил. Я лежала в больнице три месяца. Переломы рук, ключиц. И стекла были в глазах, в ушах, везде, но при этом ни одной царапины, если не считать крошечной ранки на лбу.

Плохое было время. Питу загулял. Именно тогда я узнала о наркотиках. Он хотел, чтобы я узнала; стал менее осторожным, повсюду разбрасывал свои вещи. Боялся, что я перестану его кормить. Меня мучили кошмары, автокатастрофа снилась мне каждую ночь. Я была в ужасном состоянии и приняла снотворное. Меня спас мой адвокат, Пол О'Двайер, он замял скандал и устроил так, чтобы ничего не попало в газеты. А потом пришел Дик и сказал: "Собирайся, мы с Иви едем на Ямайку, и ты едешь с нами". А я спросила: «Можно Питу с нами?» Представляете, какая я была дурочка? Но Дик дал мне телефон психиатра u сказал: «Мне будет ужасно стыдно, если ты не позвонишь этому человеку!» И как-то я гуляла по Нью-Йорку, зашла в публичную библиотеку, набрала номер, и доктор сказал: «Ну наконец-то!" С чудесным венским акцентом. И он взялся за то, чтобы избавить меня от Питу. Он работал над этим как ненормальный. Убеждал, что я эгоистка, что я не даю Питу заниматься карьерой, и тогда я отослала Питу в Париж с приличной суммой. На Рождество я говорю: «Я хочу поехать в Париж и встретиться с Питу». Доктор сказал: «Хорошо, только обещай мне одну вещь: не забеременей!» И угадайте, что я сделала? По-моему, меня можно людям показывать в качестве образца дурочки!

Питу меня бросил! Он не хотел быть отцом. А я уже наняла няню, и в моей квартире была домоправительница, и они сказали, что Питу уехал. Раз - и нет. Уехал с румынской наследницей, у которой было больше денег, чем у меня. У Питу вечно были романы. Ужас, какая я была дура. Ясно было, что у него роман, а я считала, что он в Алжире по заданию «Пари-матч». Все мои друзья видели его в ресторанах, а мне ничего не говорили, потому что французы ужасные перестраховщики. Я была на девятом месяце, и мне даже страшные фильмы запрещали смотреть. Так что ничего так и не всплыло до тех пор, пока я не родила Джорджию.

Дик сфотографировал меня с космонавтами, кажется, в 1962 году - Джоном Гленном, Аланом Шеппардом и Гасом Гриссомом. Тогда еще никто их не фотографировал, и ракеты никто не видел, они не хотели надевать скафандры, но я их уговорила. Дик знал, что делает. У него был план, а я бы сделала все что угодно, только ради удовольствия поработать с ним. У него щека дергалась, если он делал что-то серьезное, а еще он был близорукий и щурился, когда просматрuвал негативы. Я любила все его привычки - пальцами щелкать, по студии расхаживать.

Он терпеть не мог, когда рекламщики ему через плечо заглядывали. Мы делали фотографии для «Харперс базар», для племянницы миссис Сноу Нэнси Уайт, а она была ужасно набожная католичка. Я помню, ей чуть плохо не стало, когда она увидела фотографии в купальнике: во-первых, был виден мой пупок - а в то время считалось, что это неприлично, - а во-вторых, на мне была медаль - Святой Гeоргий и дракон. Ой, сколько этих драконов было среди издателей! Ну так вот, она отказалась публиковать эти фотографии, и Дик сказал: «Ладно, тогда я ухожу». В конце концов, они сдались и все напечатали. Нэнси наши фотографии не нравились. Она считала, что это безобразие, и большинство людей тогда так считало. С Диком всегда так. Тому, что он делает сегодня, через десять лет будут подражать все.

Лучшее, что со мной случилось в жизни, - это то, что мы с Брэдфордом Диллманом вместе снимали фильм в 1960-м и подружились. Дружнее нас во всем мире никого не было. Больше всего мне хотелось бы, чтобы мои дети выбрали себе в супруги людей, с которыми они будут сначала друзьями, а потом уже любовниками. Я вышла замуж за хорошего человека. Никого так сильно не любила, как Брэдфорда. И он чудесный отец. Мы шестерых детей вырастили. Я не прекращала работать до шестьдесят третьего года, а потом забеременела. И после этого еще кое-что снимала с Диком. Окончательно я перестала работать в 1965-м. Это долгая карьера.

Работа такая была, вот и всё. Знаете, как говорила моя подруга Коко Шанель? Мода- это шутка. Это не искусство. Потому что искусство вечно, а мода нет. Она постоянно меняется. Мне просто повезло. Крупно повезло. Повезло родиться скуластенькой."

Model Suzy Parker wears a green and gold quilted brocade coat by Originala in this photograph, which appeared the November 1958 Vogue.
She models a beaded, gem-encrusted necklace. The fresh, carefree image was shot by Karen Radkai.

Photo by Clifford Coffin.

John Rawlings turns his attention to model Suzy Parker in this photograph, which appeared in the October 15, 1953, Vogue.
She wears Givenchy's Chinese swinging lacquer-print full skirt, complete with a layered lace petticoat and quilted satin jacket.
The marbled background beautifully complements her attire, and her deliberate pose gives this work a painterly feeling.

Suzy Parker in Jacques Griffe, October 15, 1953. Photo by John Rawlings.

DIOR,1952. Photo by Frances McLaughlin-Gill.

Suzy Parker in Dior, October 15, 1953

Suzy Parker in Jean Desses. Photo by Lillian Bassman, 1951.

Fashion model Suzy Parker wears a light gray shantung dress by Cohama. © Genevieve Naylor

Photo by Cornel Lucas, 1969

Photo by Allan Grant, 1957

Сюзи Паркер и Гэри Купер в фильме "Ten North Frederick", 1958

1956 Revlon

1955

Титры фильма "Забавная мордашка" / Funny Face (1957). р. Стэнли Донен

Санни Хартнетт, Сюзи Паркер, Довима

Довима, Джин Пэтчетт, Сюзи Паркер

Номер "Think Pink!" из фильма "Смешная мордашка"

Титры "Смешной мордашки", с участием Сюзи Паркер и других знаменитых моделей

TIME
Monday, Jun. 23, 1958
MANNERS & MORALS: Bachelor Girl

Suzy Parker, 25 or thereabouts, was a rising Hollywood star. She was tall, and had what Brooklyn-bred Hollywood folks call a good built. Her soft auburn hair and her cool, beautiful face decorated fashion magazine covers in the days when she was earning a reported $100,000 a year as a model. More than that. Suzy was a smart girl with a fondness for the kind of glib crack that sends fan magazine writers fluttering to their typewriters, and she even had a small flair for acting (Ten North Frederick—TIME, May 26).

Gay, sophisticated Suzy Parker loved to give reporters a hard time. She would open an interview by pointing out that the initials of her real name, Cecilia Rene Ann Parker, form an earthy word that has sometimes been used to describe Suzy's way with the truth. ("I always tell the truth, but today's truth might not be tomorrow's.") She regaled newsmen with the information that she was born in Texas (of a poor family), in Virginia (of a first family), or in Florida (of a bourgeois family). Best of all. Suzy was always known in Hollywood and New York as a confirmed bachelor girl. "I think you can love a man more when you aren't married to him." she said thoughtfully. "I've seen the little things that were precious become the big things that destroy. I doubt if I shall ever marry."

Showfolk took Suzy at her word. They noted that she shared a Manhattan apartment with a freelance writer named Pierre de la Salle. They noted that she took long trips with Pierre de la Salle. In short, there seemed ample proof that Suzy was not married.

Fortnight ago in Florida, an auto accident leveled tragedy on Suzy's life. Her father was killed; Suzy's arms were broken. At the hospital, where she thought she might be dying, Suzy gave her name as Mrs. Pierre de la Salle. From Manhattan, Pierre de la Salle. 28 or thereabouts, raced to Florida. When newsmen caught up with him, he repeatedly denied that he was married to Suzy, although he of course conceded that she is a "dear friend" with whom he shares an apartment. "A tremendous apartment," he explained simply. But newsmen pressed on, uncovered the record of a marriage performed in New York in 1955. They also found that as a teenager. Suzy had married, and then in 1953 got a divorce. Relenting last week, unlucky Pierre confessed that it was all true, declared that he and Suzy had been advised by a Hollywood press-agent to keep their marriage secret because there is something more glamorous about a Hollywood star who is single. "I am a Frenchman," Pierre said superfluously, "and I have difficulty understanding how this should be so."

At week's end Suzy and Pierre were relieved that the pretense was gone. But Hollywood was dumbstruck. Now, a lot of folks wondered whether it really would be right for the happy married couple to continue sharing the same apartment. People talk.

Sources: myvintagevogue, 50sfan (flickr), LIFE

Everyone Fell for Suzy

Wed, 09 Dec 2009 18:13:56 GMT

"It's easy to be beautiful - just be born that way."
Suzy Parker

Сюзи Паркер, грациозная, огненно-рыжая красавица, чьи элегантные позы на обложках множества журналов определяли гламур 1950-х годов, проложила дорогу целому поколению супермоделей. Ее безмятежность захватывала дух, придавая фирменную ледяную изысканность - её часто сравнивали с Грейс Келли. Однако, этот образ совершенно противоречил истинной натуре Сюзи, "девчонки из соседнего двора", к тому же невероятно словоохотливой. Героиня Одри Хепберн в фильме "Забавная мордашка" (1957), трогательная быстроговорящая поклонница битников, которая с неохотой становится знаменитой на весь мир супермоделью - именно Паркер послужила пробразом для этой роли и снялась в небольшом камео (ее первая работа в кино). Квинтэссенция стиля, "Сюзи" обожала мягкие фетровые шляпки в духе Гарбо и коллекционировала классические костюмы Коко Шанель. Гуру фотографии Ричард Аведон говорил о ней как о самой волнующаей и сложной своей музе. Диана Вриланд называла ее "умной американской красавицей, ищущей независимости и денег". "Битлз" озаглавили ее именем песню. Как говорила сама мисс Паркер: "Мне просто повезло родиться с такими скулами".

''She was the most beautiful creature you can imagine. She was everybody's everything.''
Ms. Ford

"There were great models before and after Suzy, but she was something else- a red-headed force of nature, a wolf in chic clothing, the one flesh-and-blood woman in a world of exquisite creatures."
Richar Avedon

Suzy Parker (October 28, 1932 – May 3, 2003) was an American model and actress active from 1947 into the early 1960s. Her modeling career reached its zenith during the 1950s when she appeared on the cover of dozens of magazines, advertisements, and in movie and television roles. She appeared in several Revlon advertisements, but she also appeared in advertisements for several other cosmetic companies as well, as no model had an exclusive make-up contract until Lauren Hutton (for Revlon and Revlon's Ultima) and Karen Graham (Estee Lauder) signed them in the early 1970s. She was the first model to earn $100,000 per year, and the only fashion model to have a Beatles song named after her, even if an unreleased one.

Early life

Suzy Parker was born as Cecilia Ann Renee Parker in San Antonio, Texas to George and Elizabeth Parker. Her parents married when they were 18 and 17, respectively. Their first child, Dorian Leigh (Dorian Parker) was born in 1917; Florian (Cissy/Cissie) was born in 1918; and Georgibell was born in 1919. In 1931, twelve years after her last child was born, Elizabeth thought she was going through menopause. Instead, she was five months pregnant when she learned she was expecting another baby. Elizabeth's fourth daughter, was named after three friends. Her father didn't like the name and called her Susie. A French Vogue photographer changed the spelling to Suzy.

Suzy's family later moved to Highland Park, New Jersey and to Florida. It was her 15-years-older sister, Dorian, who introduced her to agent Eileen Ford when she was just 15 years old.

Career

Three of the Parker sisters were very tall, standing between 5'10" and 6'1". Dorian was the sole exception, standing 5'5". In 1944, Dorian was writing advertising copy when a co-worker encouraged Dorian to go to the Harry Conover modeling agency to try modeling. Despite the fact that she was much shorter than other models and much older, at 27 years old, she was hired immediately by Diana Vreeland to appear on the June 1944 cover of Harper's Bazaar.

One of Dorian's first advertisements was for Revlon. Charles Revson (who later wanted to marry her) hired her for "Poison Apple," one of Revlon's first all-color, nation-wide ads.

Dorian was one of the top models in the world, arguably referred to as the "World's First Supermodel" (along with Lisa Fonssagrives). When Suzy was around 15, Dorian telephoned The Ford Modeling Agency and told Eileen Ford and Jerry Ford that she would sign on with them if they also took her younger sister, sight unseen. Anxious to represent Dorian, they agreed to this. Expecting to meet a similarly petitie, extremely thin, flawless, pale-faced, electric blue-eyed, raven-haired younger version of Dorian, they were shocked to meet Suzy for the first time at a restaurant. Upon meeting her, the Fords said, "Oh, my God!" Suzy was already 5'10", big-boned, and had carrot red hair, pale green eyes, and freckles. Suzy became more famous than Dorian.

Suzy's photo appeared in Life magazine at age 15. One of her first magazine advertisements was also at 15 for DeRosa Jewelry. Although she still lived with her parents in Florida, she stayed in New York City with Dorian when she had modeling assignments there. Dorian introduced Suzy to her fashion photographer friends, Irving Penn, Horst P. Horst, John Rawlings, and a young Richard Avedon. Suzy became Avedon's muse. At age 61, she said, "The only joy I ever got out of modeling was working with Dick Avedon."

Parker became the "signature face" of Coco Chanel. Coco became a close confidante, giving her advice when it came to men and money as well as creating numerous Chanel outfits for her. She was the first model to earn $200 per hour and $100,000 per year. Vogue declared her one of the faces of the confident, post-war American woman.

However by 1955 she owed income taxes on her modeling income from previous years, amounting to more than $60,000 in back taxes and rapidly accumulating penalties, an enormous amount at the time. Jerry Ford paid her tax bill and found her work. She worked non-stop for Vogue, Revlon, Hertz, Westinghouse, Max Factor, Bliss, DuPont, Simplicity, Smirnoff, and Ronson shavers, just to name a few. She also was on the covers of about 70 magazines around the world including, Vogue, Elle, Life, Look, Redbook, Paris Match, and McCalls. She was only given 20% of her salary while the Fords took the rest to recoup their tax loan.

Avedon suggested Suzy for the movie Funny Face (1957). Fred Astaire's role was based on Avedon, whose photos appeared in the movie. Audrey Hepburn's role was inspired by Suzy, just as Hepburn's role in Breakfast at Tiffany's was supposedly based on Dorian's promiscuous lifestyle. Suzy appeared in the movie for only about two minutes.

Her other credits included Kiss Them for Me opposite Cary Grant (1957), The Best of Everything (1959), Ten North Frederick starring Gary Cooper (1959), Circle of Deception (1960) where she met future husband Bradford Dillman, Flight from Ashiya (1964), Chamber of Horrors (1966) and dramatic roles in TV shows such as Burke's Law and The Twilight Zone plus appearances as herself on a number of quiz shows like I've Got a Secret.

After marrying her third husband, Dillman, in 1963, and suffering further injuries in another car accident in 1964, she mostly retired from modeling and acting to live a quiet life in Montecito, California with her family.

Personal life

Parker was married three times. In 1950, around the time she turned 18, Suzy and her high school sweetheart, Ronald (last name unknown), drove to Georgia to secretly marry. She said that she married him in a bikini with a raincoat on top. She further said, "He was very good-looking and it (the marriage) was just a sheer disaster."The young couple drove back to Florida where she was still living with her parents. They were upset because of her age and because Ronald was part Cherokee. They moved to Pennsylvania and rented a house near where Dorian was living with her husband and children. Suzy was already modeling in the United States and Europe while Ronald was attending the University of Pennsylvania as a freshman.

Suzy met journalist Pierre de la Salle (Pitou) at a Jacques Fath party outside of Paris. She and Dorian were modeling together and separately on this trip with photographer Richard Avedon. She came back to the United States and asked Ronald for a divorce. Ronald would only agree to a quick divorce if Suzy gave him a large monetary settlement, paid for his nose job and his acting lessons. Suzy agreed and they obtained a quick divorce in Mexico, which became final in 1953. When Ronald could not get acting jobs, he committed suicide.Suzy and Pierre continued to date for years despite numerous infidelities on the part of Pierre. She also was paying for his high cost-of-living expenses. They married around 1957 or 1958, but the couple kept it a secret. Instead, Suzy told several reporters that she was just "living in sin" with Pierre.

In 1958, Suzy was a passenger in a car her father was driving when they were hit by an oncoming train. Supposedly neither heard nor saw the train until it slammed into the car. Her father died of his injuries at the hospital. Suzy checked into the hospital with broken bones and imbedded glass (her face was untouched) under the name Mrs. Pierre de la Salle. The press jumped on this and Pierre continued to deny that they were married. Soon thereafter, a photo spread of the couple appeared in the August 19, 1958 Look magazine cover story about Suzy. Suzy began psychotherapy to cope with her rocky marriage and the death of her beloved father. The couple finally admitted that they were indeed married.

After recovering from her injuries, Suzy became pregnant and Pierre left. She said, "He didn't want to be a father. I already hired a nanny... he was gone, history." She gave birth to their daughter Georgia Belle Florian Coco Chanel de la Salle in December 1959. Close friend Coco Chanel was her daughter's godmother. A March 14, 1977 People magazine article featured Suzy trying to launch her then 17-year-old daughter Georgia as a model. Georgia ended up only modeling a few times during and after college. As of 2006, Georgia's father Pierre de la Salle was in his 70s and living with his wife Berenice, whom he married in 1977, in Mammoth Lakes, California.

In 1960, Suzy met actor Bradford Dillman on the set of their movie, Circle of Deception. She was still married to Pierre but no longer living with him. Bradford was ending his first marriage and was dating Juliette Greco at the time. Suzy obtained a divorce and married Bradford in 1963 on board a boat at sea. She changed her name to Suzy Parker Dillman following the marriage.

Suzy cut her modeling and acting assignments by 1964 after marrying Dillman and becoming stepmother to his two children, Jeffrey and Pamela. She went on to have three more children with Bradford: Dinah (born 1965), Charlie (born 1967), and Christopher (born 1969). The family lived in the Bel-Air district of Los Angeles until Dinah was bitten by a rattlesnake in the yard and almost died. They then moved to Montecito in the Santa Barbara area, where Suzy remained until her death in 2003.

Last years

A self-described "tom-boy" in her teens, she broke several bones as a result. Parker also broke bones in car accidents in 1958 and 1964. She had long suffered from allergies and later developed ulcers in the 1990s. During surgery for an ulcer, she "died" on the operating table but was resuscitated. She never fully recovered and developed more ulcers and diabetes. She had multiple hip surgeries, and then her kidneys began to fail. She spent the last five years of her life in-and-out of the hospital.

Death

Suzy decided to end dialysis treatments. She returned home to die surrounded by family at her orchard in Montecito. She died there, aged 70, on May 3, 2003. She was survived by two of her three sisters: Dorian Leigh (who died in 2008 at the age of 91, and who reportedly did not attend her sister's funeral due to a long estrangement) and Florian ("Cissie", "Cissy"), as of 2009, the sole surviving Parker sister. Her husband, Bradford Dillman, their children and her stepchildren also survived her.

Filmography

    * Funny Face (1957)
    * Kiss Them for Me (1957)
    * Ten North Frederick (1958)
    * The Best of Everything (1959)
    * A Circle of Deception (1960)
    * The Interns (1962)
    * Flight from Ashiya (1964)
    * Chamber of Horrors (1966)

Television

    * Producers' Showcase (2 episodes, 1957)
    * Playhouse 90 (1 episode, 1957)
    * Burke's Law (2 episodes, 1963)
    * The Twilight Zone "Number 12 Looks Just Like You," (1 episode, 1964)
    * Dr. Kildare (1 episode, 1964)
    * The Rogues (1 episode, 1964)
    * Vacation Playhouse (1 episode, 1965)
    * Tarzan (1 episode, 1966)
    * Bob Hope Presents the Chrysler Theatre (1 episode, 1967)
    * It Takes a Thief (1 episode, 1968)
    * Night Gallery (1 episode, 1970)

Suzy Parker and Richard Avedon

Photo by Richard Avedon

Evening Dress by Dior, Paris Studio, August 1956, Photo by RIchard Avedon

Evening dress by Jean Desses, Paris, February, 1959. Photo by Richard Avedon.

Parker became famous at the start of the Cold War. With her trademark russet hair, cygnet's neck, and just-this-side-of-melancholy smile, Parker portrayed a new kind of fashionable American woman: active and reflective, the girl most likely to be named homecoming queen - only to renounce the crown. "Use your mind!" Parker's father demanded at the beginning of her career, in 1948. And it was her mind, its process of intellection, that Parker revealed to the camera, along with a "look" that was like no other woman's on earth. Parker's spirit, her quicksilver wit and to-hell-with-it imagination, is the inspiration for designers like John Galleon in fashion's current cool fifties revival--her easy American style, the sartorial manifestation of her spirit. Like most stars, Parker worked in collaboration with a powerful director-Richard Avedon. "There were great models before and after Suzy," Avedon says, "but she was something else - a red-headed force of nature, a wolf in chic clothing, the one flesh-and-blood woman in a world of exquisite creatures." And, like most of the great actor-director teams of the fifties and sixties, Parker and Avedon defined their epoch. Pictured in the brave new world they invented was everything a red-blooded American girl should have: Coca-Cola, a Dior, time for reflection. Parker does not have a speaking role in the opening sequence of "Funny Face." But we see in her eyes the woman she wanted to be and eventually became: wife of the actor Bradford Dillman and mother if six, content to let Suzy Parker, model and legend, go her own way.

Suzy Parker and Mike Nichols, August 1962. Photo by Richard Avedon.

Suzy Parker and Mike Nichols, Dress by Dior, Maxim's, Paris, August 1962

Suzy Parker and Mike Nichols, 1962. Photo by Richard Avedon.

Suzy Parker and Mike Nichols. Photo by Richard Avedom.

Suzy Parker and Robin Tattersall, Evening Dress by Griffe, Folies-Bergere, August 1957. Photo by Richard Avedon.

Suzy Parker and Robin Tattersall. Photo by Richard Avedon.

Photo by Richard Avedon.

Suzy Parker and Robin Tattersall. Photo by Richard Avedon.

Suzy Parker with Gardner McKay and Robin Tattersall. Photo by Richard Avedon.

Coco Chanel and Suzy Parker, 1962. Photo by Richard Avedon.

Suzy Parker, Antigua, West Indies, 1962. Photo by Richard Avedon.

Photo by Richard Avedon

Gardner McKay & Suzy. Photo by Richard Avedon

Photo by John Rawlings

Photo by John Rawlings, 1952

Photo by Lillian Bassman

Coco Chanel and Suzy Parker. Photo by Mark Shaw.

Model Suzy Parker wears a voluminous bow-tied coat by Pertegaz in this Henry Clarke image, which appeared in the March 15, 1954, Vogue. The coat's shape belies the slim form that lies beneath, which is evidenced by Parker's wrists and ankles, which peek out. She stands in front of tiled scenery at the restaurant Villa-Rosa in Madrid.

Likely the fashion world's first supermodel and the inspiration for Audrey Hepburn's character in the film Funny Face, Suzy Parker caught the eye of everyone from Irving Penn to Richard Avedon.
Horst P. Horst took this image from the August 1, 1954, Vogue, of the 21-year-old Parker striking one of her trademark elegant poses in a strapless evening gown, fur stole, jeweled earrings, and pearl necklace.

Photo by Regina Relang

Photo by Regina Relang

Georges Dambier

Suzy Parker pour Elle, 1955-56 © Georges Dambier

Suzy Parker, Morocco, pour Elle, April 1953. Photo by Georges Dambier.

Photo by Georges Dambier.

Photo by Jacques Boucher, 1954

Model-actress Suzy Parker wears a day dress, modeling next to a bouquet of daisies.
© Genevieve Naylor

Suzy Parker in Balenciaga, 1953. Photo by John Rawlings

Photo by Jack Robinson

Actress-Model Suzy Parker on set making a movie.Photo by Allan Grant, 1957

Revlon President, Charles Revson (L) showing his hand painted with Revlon finger nail polish while Executive, Martin Revson (2nd R) is watching the demonstration of the new Revlon finger nail polish on model Suzy Parker's (R) hand.

A Paris sidewalk—which happens to be in front of French Vogue's office building—serves as a photo-shoot location.
Here, Suzy Parker is the subject. She wears a dark suit by Chanel and photographs a model in a Jacques Fath suit. Jacques Boucher's cleverly manipulated photograph appeared in the August 1, 1954, Vogue.

Photographer John Rawlings captured model and photographer Suzy Parker in profile for this image, which appeared in the August 1954 Vogue.
She wears a black off-the-shoulder dress, with a gem-laden brooch and a small knotted hat.

Suzy Parker, the Seine, 1953. Photo: Louise Dahl-Wolfe

1948 Fall Fashions
Double image of Suzy Parker modelling skirt, jacket & hat in fabric printed to look like ocelot. Photo by Gjon Mili.

Dior, 1952

Photo by Genevieve Naylor, 1953

Photo by Lillian Bassman

Suzy Parker with Dior Hat, c. 1950
Photo by Louise Dahl-Wolfe

Photo by Richard Avedon

Suzy Parker pour Dior, Monte Carlo, 1954. Photo by Henry Clarke

Suzy Parker pour Givenchy, 1952. Photo by Henry Clarke

Suzy Parker pour Mauboussin, 1953. Photo by Henry Clarke.

Suzy Parker pour Chanel, 1954. Photo by Henry Clarke.

Suzy Parker pour Griffe, 1954. Photo by Henry Clarke.

Suzy Parker pour Fath, 1954. Photo by Henry Clarke.

Suzy Parker pour Givenchy, 1954. Photo by Henry Clarke.

Suzy Parker pour Manguin, 1954. Photo by Henry Clarke.

Suzy Parker pour Pertegaz, 1954. Photo by Henry Clarke.

Suzy Parker pour Lanvin, 1959. Photo by Henry Clarke.

Suzy Parker pour Chanel, 1960. Photo by Henry Clarke.

Suzy Parker pour Dorville, 1963. Photo by Henry Clarke.

Suzy Parker and Cary Grant in Kiss Them for Me (1957). Photo by Henry Clarke.

Jerry Wald, actor Cary Grant, unidentified, model Suzy Parker & unidentified, 1957

Photo by Henry Clarke

Photo by Nina Leen, LIFE

Photo by Nina Leen, 1950

Photo by Nina Leen, 1950

Photo by Nina Leen.

Photo by Nina Leen, 1950

Fashion models (& sisters) Suzy Parker & Dorian Leigh. Photo: Peter Stackpole/Time & Life Pictures/Getty Images, 1953

NEW YORK, UNITED STATES - APRIL 1959: Photographer Richard Avedon with model Suzy Parker and advertising agency exec. Kathleen Daly.
Photo: Martha Holmes

Actress Suzy Parker models a white cotton on black velvet evening gown by Anna Miller. © Genevieve Naylor

Три грации: Довима, Джин Пэтчетт, Сюзи Паркер

Suzy Parker (Beatles Song)

"Suzy Parker" is a song recorded by The Beatles during the Get Back sessions in 1969. A snippet was included in the Let It Be movie. Its lyrics were rumored to have been banned by the BBC, and in the United Kingdom the song was removed from the film. It was later published on a bootleg named Hahst Az Son . The cover gives the title as "When You Get to Suzy Parker Everybody Gets Well Done".

Ушел из жизни Пётр Вайль

Tue, 08 Dec 2009 15:25:45 GMT

В Праге на 61-м году жизни скончался известный литератор, журналист, главный редактор Русской службы радио "Свобода" Пётр Вайль.

"Пётр Вайль удивительно чувствовал слово, очень любил жизнь, был замечательным путешественником и кулинаром", - сказала аналитик и телеобозреватель радиостанции "Свобода" Анна Качкаева.

"Для многих Петя символизировал современную русскую словесность. А для меня он был, прежде всего, другом, коллегой, с которым мы проработали 15 лет. И еще он был образцом умного, толкового начальника. Он удивительно чувствовал слово и приучал нас получать удовольствие, говоря на хорошем русском языке", - сказала Качкаева.

О начале своей карьеры Вайль вспоминал с улыбкой: "Кроме восьмистиший на день рождения друзей, я не писал ничего вплоть до двадцати пяти лет, когда тоже совершенно случайно, работая пожарным, получил приглашение приятеля-журналиста поработать в рижской газете “Советская молодежь”. Там я впервые начал писать, параллельно обучаясь в Московском полиграфическом институте, на заочном отделении. А в юности меня интересовали только развлечения — больше ничего".

В интервью 2006 года Пётр Вайль говорил о себе: "Я себя сейчас чувствую на двадцать восемь. Как раз в этом возрасте, когда есть легкость на подъем, способность к легкомыслию, с одной стороны, и в то же время зарождающаяся ответственность за собственные поступки, я и уехал из страны. Эмигрировав, поставил себя в ситуацию, когда все надо было решать самому, и это был, конечно, важнейший момент в моей жизни".

"В жизни так случается, что всем любимым, будь это чтение или страстный роман, человек "занимается" неосознанно, - говорил Петр Вайль. - И в какой-то момент наступает период рефлексии, когда он вдруг задумывается: а зачем? Для чего я это делаю? Зачем путешествую? - спросил себя однажды. Я склонен ко всевозможным удовольствиям. Самоограничение - слово не из моего словаря. Меня никогда не привлекало самопознание через аскетизм или изнурительную медитацию. И вдруг до меня дошло... Путешествие и есть отличный, простой, доступный, а главное - увлекательный путь к себе. Ведь, приезжая в различные места, ты смотришь не только на них, но и видишь себя самого. Переносишь себя в иные декорации, в иной антураж и фиксируешь по-новому. Для всякого человека, повидавшего мир, абсолютно очевидно, что в Париже он не такой, как в Токио, а в Буэнос-Айресе совсем другой, нежели в Нью-Йорке.

Пётр Вайль родился 29 сентября в 1949 году в Риге, но почти всю жизнь прожил за границей. Эмигрировал в США в 1977 году.

Жил в Нью-Йорке, сотрудничал со многими эмигрантскими изданиями, в том числе с газетой "Новый американец", редактором которой был Сергей Довлатов, с которым Вайль бок о бок проработал 13 лет. Литераторы стали не только коллегами и единомышленниками, но и хорошими друзьями. Там же, в США, Вайль познакомился с Иосифом Бродским. Позже он выступил составителем двух сборников стихов Бродского: "Рождественские стихи" и "Пересеченная местность".

Вайль - автор книг "Гений места", "Карта родины", "Стихи про меня". В соавторстве с Александром Генисом написал "60-е: Мир советского человека", "Американа", "Русская кухня в изгнании", "Родная речь". Автор и ведущий программы "Гений места", показанной на телеканале "Культура".

Петр Вайль работал на радиостанции "Свобода" с 1988 года. Начинал в нью-йоркском бюро, где впоследствии возглавил отделение Русской службы. В 1995 году переехал в Прагу, где стал заместителем директора Русской службы по информационным, потом - по тематическим программам.

На Х Международном фестивале телевизионных программ и фильмов "Золотой бубен" программа "Гений места с Петром Вайлем" была удостоена специального приза жюри "За развитие просветительских традиции телевидения".

Петр Вайль получил несколько литературных премий, является членом-основателем Академии русской современной словесности. Входил в редсовет журналов "Иностранная литература" и "Знамя".

"Это огромная потеря и для журналистики, и для литературы. Вайль на протяжении последних десятков лет был одним из лучших журналистов в мире, пишущих и говорящих по-русски. Он был журналистом мирового класса, работающим на русском языке. Таких журналистов, к сожалению, мало", - сказал издатель Сергей Пархоменко.
Он добавил, что Вайль был также знатоком русской культуры и литературы, и сам писал замечательные книги.

"Последней его опубликованной книгой было исследование русской поэзии под названием "Стихи про меня", вышедшее в 2007 году в издательстве "Колибри". Эта книга вышла и в аудиоварианте.
Замечательно, что Вайль читает ее сам, и это издание останется ему памятником", - отметил Пархоменко.

РИА "Новости" , tvkultura.ru

"Это был совершенно раблезианский человек: ел много и с удовольствием, в выпивке разбирался и в остальном был не дурак. Только когда с ним случилась кома, я узнал, что у Пети диабет. Однажды мы с ним договаривались встретиться в Москве. Я предложил пообедать в одном популярном ресторане. Он потребовал выслать меню. Я с наслаждением изложил ему содержание этого документа (у самого слюнки потекли). Ответ получил незамедлительно: "Выезжаю!"…

Каждую неделю он присылал мне на почту очередную колонку и всякий раз просил высказаться по поводу байки (так он называл свои эссе). Бродский, к слову, тоже называл то, что он делал, стишками, а не стихами и не - упаси господь - поэзией. Так вот, писать ему ответ с рецензией на очередную байку для меня стало огромным удовольствием: не надо было кривить душой - тексты были блестящими.

Я гостил у него в его венецианской квартире: он любил этот город, вслед за Бродским считал его лучшим из всех. Очень гордился тем, что его дом был неподалеку от церкви на площади Бандьера е Моро, где крестили Вивальди. Однажды он рассказал мне, как будет праздновать свое 60-летие. Оказывается, по решению местного муниципалитета, каждый житель этого района имеет право раз в году накрыть огромный стол на площади и пригласить всех, кого хочет видеть за этим столом. На какое-то время площадь закрывается для пешеходов и праздных туристов. Петя хотел накрыть стол на площади и пригласить своих друзей и близких 29 сентября 2009 года. Не судьба: он встретил свое 60-летие в пражской больнице в бессознательном состоянии. А через два месяца его не стало. И это, к сожалению, уже не байка."
Юрий Лепский

Собрание сочинений Петра Вайля в эфире Радио Свобода

Аудиоподборка репортажей Петра Вайля в выпуске программы "Мифы и репутации" с Иваном Толстым за 27 сентября 2009 года.

Статьи

Гений места с Петром Вайлем

Tue, 08 Dec 2009 11:31:52 GMT

Гений места с Петром Вайлем
Документальный цикл (Россия, 2005), 23 серии.
Автор и ведущий Пётр Вайль.
Режиссер Екатерина Вещева.
Оператор Павел Трубников.

«Связь человека с местом его обитания – загадочна, но очевидна. Ведает ею genius loci, гений места, связывающий интеллектуальные, духовные, эмоциональные явления с их материальной средой. Для человека нового времени главные точки приложения и проявляения культурных сил – города. Их облик определяется гением места, и представление об этом – сугубо субъективно… ». Так начинается книга «Гений места» известного писателя, журналиста и путешественника Петра Вайля.

По словам Петра Вайля, когда ему предложили превратить книгу в телесериал, он сначала растерялся и даже испугался. «То, что уже вышло в свет — отрывается от тебя и существует само по себе: ему до тебя нет дела, да и тебе до него, - размышлял Вайль. – Мне никогда не хотелось перечитывать своих уже напечатанных книг. А тут предлагалось на основе книги о разных городах мира, воспринятых через разные культурные фигуры, создать цикл получасовых телепередач. То есть все начать сначала — проехать по тем же местам, воскрешая забытые уже чувства и мысли. Короче, пресловутая река, в которую надо вступить еще раз, что, как учат мудрые древние, невозможно. Это и вызвало растерянность, а напугала перспектива превращать слова в картинки. В книге мне было интересно рассуждать о том, как голландский художник Питер де Хоох всю жизнь соперничал с Вермеером, что произошло с ним, когда он из Дельфта перебрался в Амстердам, и почему в маленькой Голландии XVII века мог быть такой грандиозный перепад: в часе езды от провинциальной патриархальности — космополитическая всемирность. Но как все это показать через три с половиной столетия? Города меняются по-разному. В современных Афинах можно выловить острова античности с подлинным ощущением двадцатипятивековой старины и поместить туда комедии древнегреческого драматурга Аристофана. Но в нынешнем Мадриде, по сути, ничего не осталось от тех времен, когда в новую тогда столицу Испании переехал двор, и здесь работал назначенный в 1623 году придворным живописцем Диего Веласкес. Поэтому "Гений места" мы снимали скорее "по мотивам" книги — иначе и быть не могло. Во время съемок я вдруг понял, что это только кажется, будто ты был тут и раньше, в ту самую реку вступаешь и вступаешь многократно, радостно понимая, как меняется все вокруг, и ты вместе с окружающим: все знакомо, но все заново, сначала. Двадцать три города мира: Европа, Азия, Северная и Южная Америка. И главное — сколько можно узнать: нет, не о мире, а о себе, путешествуя вокруг света».

1-й выпуск. Густав Малер. Вена.

2-й выпуск. Кобо Абэ. Токио.

3-й выпуск. Александр Дюма. Париж.

4-й выпуск. Эдвард Мунк. Осло.

5-й выпуск. Мериме. Севилья.

6-й выпуск. Витторе Карпаччо. Венеция.

7-й выпуск. Рихард Вагнер. Мюнхен.

8-й выпуск. Марио Пьюзо. Палермо.

9-й выпуск. Ганс Христиан Андерсен. Копенгаген.

10-й выпуск. Аристофан. Афины.

11-й выпуск. Антонио Гауди. Барселона.

12-й выпуск. Федерико Феллини. Рим и Римини.

13-й выпуск. Хорхе Луис Борхес. Буэнос-Айрес.

14-й выпуск. Байрон. Стамбул.

15-й выпуск. Джек Лондон. Сан-Франциско и Окленд.

16-й выпуск. О.Генри. Нью-Йорк.

17-й выпуск. Юкио Мисима. Киото.

18-й выпуск. Ганс Сакс. Нюрнберг.

19-й выпуск. Ярослав Гашек. Прага.

20-й выпуск. Ривера. Мехико.

21 выпуск. Конан-Дойл. Лондон.

22-й выпуск. Джеймс Джойс. Дублин.

23-й выпуск. Чарлз Спенсер Чаплин. Лос-Анджелес.

- После обеда в Италии пьют исключительно эспрессо. Если закажешь кофе с молоком, на тебя посмотрят, как на дурака. Это очень серьезно. Капуччино или латте - пожалуйста, но только до 11-12 часов дня. Так правильно для организма. Никакого молока днем.
До того, как узнал то железное правило, интуитивно его знал, да и по сторонам смотрел тоже, учился. Точно так же, впервые оказываясь в каком-то населенном пункте, знаю, куда идти, в какое заглянуть кафе и что именно выбрать. Везде в Италии чувствовал и продолжаю себя чувствовать так, будто тут вырос. Италия мне дорога, но я не сразу начал понимать, почему.

В жизни так случается, что всем любимым, будь это чтение или страстный роман, человек «занимается» неосознанно. И в какой-то момент наступает период рефлексии, когда он вдруг задумывается: а зачем? Для чего я это делаю? Зачем путешествую? - спросил себя однажды. Я склонен ко всевозможным удовольствиям. Самоограничение - слово не из моего словаря. Меня никогда не привлекало самопознание через аскетизм или изнурительную медитацию. И вдруг до меня дошло... Путешествие и есть отличный, простой, доступный, а главное - увлекательный путь к себе. Ведь, приезжая в различные места, ты смотришь не только на них, но и видишь себя самого. Переносишь себя в иные декорации, в иной антураж и фиксируешь по-новому. Для всякого человека, повидавшего мир, абсолютно очевидно, что в Париже он не такой, как в Токио, а в Буэнос-Айресе совсем другой, нежели в Нью-Йорке.

Но еще более «разным» себя ощущаешь, оказываясь в одном и том же месте с перерывом в несколько лет. Предположим, ты был в Риме 10 лет назад и вот приехал снова. Рим другой. Но не потому, что город изменился, а потому, что другим стал ты. Это как перечитывать классику. Ведь ровным счетом ничего не происходит с «Братьями Карамазовыми», но роман, прочитанный в 20, 30 и затем в 40 лет, совершенно разный.

Так вот, я любил Италию с любопытством хлопающего ушами наблюдателя. А потом вник... Италия красива, но не в этом дело. Дело же в том, что нет на свете большей гармонии в сочетании природы, климата, ландшафта, городского пейзажа, женских лиц. И нет у нас другого прошлого. Мы все, русские люди, - производное от итальянского. Это не шутка. Какая бы ни велась болтовня о том, что Россия стремится к Азии, что у страны свой, особенный, путь, я уверен: нравится нам это или нет, но мы европейцы. Мы воспитаны на этой культуре. Нам никуда не деться от Пушкина с Чайковским, которые учились на европейской античности и европейской же классике, и на которых потом учились мы. Мы все.

• • •

В Азии я всегда чужой. Бывал там в некоторых странах, полюбил Токио и Киото, но ни на секунду не усомнился в том, что это не мое. Да, в молодости, как и многие, увлекался и философией, и литературой Востока, но «итого» в сумме показало: если хочешь, чтобы это стало твоим, придется посвятить этому всю свою жизнь. А мне дай бог на своем веку хоть как-то разобраться с западной культурой. Я не замахиваюсь на Азию. Да и зачем, когда у меня есть Франция, Италия, Испания и извод Европы - Северная и Латинская Америка? Тяга к экзотике - веяние моды. Терпеть не могу разговоры из серии: «Париж? Да какой Париж?! Вот Северная Камбоджа!..» Или «Мы ходим только в те места, где нет туристов». Или «Я принципиально не по купаю путеводителей, куда заведет - туда заведет». Ну и заведет в район заводских окраин, ну и наслаждайся и получи в Париже Бескудниково. Все это, скажу вам, чистой воды снобизм. Не бойтесь протоптанных дорог. Они протоптаны не просто так.

Если миллионы людей до тебя ахнули при виде Нотр-Дам де Пари, ты тоже не стесняйся ахнуть. В этом нет ничего зазорного. Как и в том, чтобы в любом городе Европы как минимум часа два посидеть в кафе на центральной площади. Поглазеть на собор или какой конный памятник, на витрины магазинов и, конечно, на публику. Думаете, там одни туристы? Не-а. Центральная площадь есть центральная площадь - через нее проходят местные жители, и ты их сразу опознаешь. Но истинная среда их обитания - рынок. В любом городе обязательно идите на рынок. Потому что он - лицо страны. Там видишь не только то, что страна производит в самом буквальном смысле: какую там продают птицу, какое мясо, какие фрукты и овощи, - там люди. Те, кто продают, и те, кто покупает. Человек на рынке наиболее естественен. И именно там увидишь мимику, жестикуляцию, природу и манеру отношений. К тому же не забывайте, что вокруг любого крупного рынка есть закусочные. Они, как правило, дешевые, совершенно натуральные и очень вкусные. Без обмана. Потому что в них едят те самые люди, которые эту еду и продают на рынке в «сыром» виде. Их не обдуришь. Ни в Ташкенте, ни в Арле, ни в Пизе.

• • •

Когда я сочинял книжку «Гений места», то привозил из каждого города гравюру, имеющую отношение к тому периоду, о котором писал. Собралась целая галерея... Приятная, пожалуй, мне одному. На тех самых рынках покупаю какие-нибудь пустяковины. Мне нравится викторианский домашний интерьер, восходящий ко второй половине XIX века. Техно, белые, голые стены и потолки - ни в коем случае. Должно в интерьере быть что-то плюшевое. И обязательно много мелких предметов. Ведь они - это кванты памяти.
Представьте, что у вас есть сервант или, скажем, пианино, а на нем стоят восемь предметов. И вы помните, как они все к вам попали. Где вы их купили. Почему. При каких обстоятельствах. Может, кто-то их вам подарил. Что это был за человек. Дорог ли он вам или, наоборот, отвратителен (это тоже хорошо помнить). У вас целых восемь квантов памяти. А если их в 10 раз больше - 80? Значит, вы живете в атмосфере собственной жизни. В ауре напоминаний о, как правило, дорогих для вас событиях. Именно для этого я и привожу сувениры. А если они вдруг не радуют, выкидываю на помойку или дарю дурным знакомым.
Когда-нибудь я привезу сувениры из Китая. На свете есть только две страны, в которых я всегда мечтал побывать, но так пока и не добрался. Одна из них - Северная Корея с ее диктатурой, но боюсь, с моим американским паспортом вряд ли удастся туда попасть. Вторая - Китай. Туда нужно ехать не меньше, чем на месяц, этого месяца никак нет, и я все откладываю и откладываю путешествие, хотя из всего востока Китай мне наиболее интересен. Я уже говорил: мне нужно чувствовать, что это и моя жизнь тоже, - Италия мое прошлое, но и Китай. Не из-за своей богатейшей истории, а из-за коммунистического строя. Я родился в Советском Союзе, и это меня касается, это часть моей биографии.

• • •

Сократ говорил: «Деревья и горы не могут меня научить ничему, а люди в городе могут». О. Генри писал: «В одном нью-йоркском квартале красоты больше, чем в двадцати лесных лужайках, усеянных цветами». Я с этими словами полностью согласен. По мне, самое интересное, что есть в мире - города. Нервные узлы человечества. Да, я люблю горную местность, мягкие очертания холмов Тосканы и Южной Шотландии, но прежде всего меня интересует не пейзаж, а человек в пейзаже. Нью-Йорк, безусловно, самый интересный город мира. После него все остальное - Париж, Лондон, Москва - кажется провинцией. Оказываясь в Нью-Йорке, вы попадаете в такой заразительный пульс, что начинаете пульсировать вместе с городом.

В Нью-Йорке нет ни одного подземного перехода. Улицы неширокие. Мир небоскребов, который «обязан» подавлять, приспособлен к человеку. Ты же не ходишь, задрав голову. Нью-Йорк - город для людей. Я прожил там 17 лет, каждое утро открывал New York Times и понимал, что как минимум в десяток мест я бы хотел сегодня пойти. Такого больше нет нигде на свете.

Ритм - это Нью-Йорк. Страсть - Буэнос-Айрес. Это из-за танго. Танец, сексуальнее которого не то что не существует - придумать невозможно. Где страсть во взглядах мужчин, провожающих глазами женщин. И где я сам смотрю такими же глазами.
Лиссабон - это грусть. Из-за распада величия, отзвуков прошлого. 10-миллионная страна (как Москва) с живым сознанием утраченной империи. Не случайно там родился один из красивейших вокальных жанров - фаду. Самое меланхоличное пение, которое я только знаю. Изумительной истомы, изматывающее душу. Как поет Амалия Родригеш!

Сан-Франциско - символ счастья. Там и дышится, и чувствуется с необыкновенной легкостью. Он весь какой-то открытый. То ли из-за этих заливов и проливов, то ли из-за обилия мостов, но каждые два квартала открывается совершенно новый ракурс, и именно поэтому ты очень хорошо себе представляешь, как, прогуливаясь, показываешь этот город любимой женщине. А гармония - конечно же, Венеция. Единственный европейский город без наземного транспорта. Такой, какой и был в нашем общем прошлом. Попадая туда, ты возвращаешься к себе в самой большой степени, какая только возможна. И всегда знаешь, куда пойти, в какое кафе заглянуть и что заказать после полудня. Так правильно для организма. Никакого молока днем.

Записала Ирина БАЖАНОВА
"Traveler" №2/февраль/2007

Путешествие - способ узнать себя получше

- Петр, как получилось, что ваша довольно элитарная книга о городах мира и живших в них гениях - писателях, художниках, музыкантах, - вышедшая шесть лет назад, стала популярной телепрограммой?
- У меня были и раньше предложения по поводу "Гения места", раза три. С украинской компанией "1+1", которой ведал Александр Роднянский, мы даже поездили и что-то такое сняли. По причинам мне не вполне ясным киевляне свои начинания до результата не довели. А в 2003 году ко мне обратилась компания "Вокруг света", у нее намерения оказались солиднее. Мы объехали с ними кучу городов Европы, Америки и Азии и сняли 23 серии. Режиссер Екатерина Вещева, несмотря на молодость, проявила себя очень добросовестной, изобретательной и со вкусом. Получился сериал. Первым был сюжет "Вена - Малер", следующий - "Токио - Кобо Абэ", потом "Париж - Дюма" и так далее.
- Вам самому нравится, что получилось?
- Нравиться это не может, потому что на себя смотреть противно. Думаю, это ощущение нормальное. Все раздражает - жесты, мимика, походка. В день премьеры я оказался в Москве, владелец "Вокруг света" Сергей Васильев пригласил меня к себе в чудесный дом стиля ар нуво или, по-русски говоря, модерн. Все тем вечером было хорошо. Кроме вот этого - себя на экране.
Еще я не в состоянии перечитывать то, что написал. А в этом году все-таки перечитал "Гения места" (издатель заставил - в "КоЛибри" готовится исправленное и дополненное издание) - тоже странное ощущение.
- Примерно как свои детские фотографии пересматривать?
- Хуже. Зато познавательно. Мир-то, знаете, переменился за прошедшие шесть-семь лет. Может, по мелочам - но все равно не хочется обманывать читателя. У меня подробно описана могила Феллини в Римини, которая так была упрятана в фамильный склеп, что даже нельзя было положить цветов. Сейчас могилу поместили на широкую площадку перед входом на кладбище, поставили великолепный бронзовый памятник в виде стилизованного корабельного носа. В Севилье памятник Моцарту перенесли с одной стороны улицы на другую, а у меня обыгран тот факт, что он у самой реки. Мост построили из Швеции в Данию, так что шведам теперь куда легче за дешевым алкоголем ездить. Или вот появилась валюта евро, и разные обыгрыши крон и гульденов пропадают. Понятно, за всеми изменениями не угонишься - но все-таки врать, пусть и невольно, не хочется.
- Трудно переводить слово/книгу в картинку/фильм?
- Из плюсов: учишься краткости и конкретности. Хочешь не хочешь, в серии 26 минут - укладывайся. Взгляд наводится на резкость. Хотя потери, конечно, велики: исчезают рассуждения, которые, может, никому не нужны, но тебе-то дороги, потому что твои. А нельзя их в телевизор излагать.
- Почему нельзя? У вас в главке о голландцах есть деталь: картина Франса Хальса в его времена стоила половину того, что мясник получал за забой быка. Как это, например, Парфенов бы срежиссировал...
- Правильно. Но именно голландцы не вошли в сериал по моему настоянию. Питер де Хоох, один из моих любимых художников, с Амстердамом связанный, не укладывается в современный Амстердам.
- Завистливый вопрос: Вы человек служащий, главный редактор русской службы "Радио Свобода". Рабочий день, совещания, менеджмент, то-се... Когда ездить-то успеваете?
- Больной вопрос. В отпускные дни. Мне положены 25 дней в году, так что изворачивался, экономя каждый день, обязательно включая выходные.
- Вы живете в Праге. Шесть лет назад в послесловии к "Гению места" Лев Лосев написал, что Чехия "выздоравливает" - от советского прошлого. Сейчас остается ощущение, что Чехия и вообще вся Восточная Европа - "выздоравливают", а Россия - нет?
- Да, безусловно.
- Почему?
- Подозреваю, что могут быть самые простые объяснения. Одно дело производить реформы в стране с населением в 10 млн. и небольшой площадью, а другое - в стране, которая распространяется от Калининграда до Камчатки. Надо осознать, что Иркутск - лишь середина пути. Действительно: едешь и едешь, едешь и едешь. Или даже - летишь и летишь! Надо хотя бы раз пролететь - а мне приходилось это делать - от Владивостока или от Хабаровска до Москвы, чтобы понять, что там. А там ничего! Буквально - ни-че-го. Знаете, императрица Анна Иоанновна, кажется, устраивала какое-то празднество...
- Куда каждый народ российской империи должен был послать представителей? Камчадалы тогда опоздали, кажется, на три года.
- И сейчас все повсюду опаздывают.
- Почему же тогда все попытки разделить это пространство на более управляемые части неизбежно заканчиваются новым "собиранием земель вокруг Москвы"?
- Сейчас вышла книжка, называется "Выбирая свою историю". Там двадцать четыре, если мне не изменяет память, исторических перекрестка, когда у России были варианты выбора. Это книга трех историков, в том же "КоЛибри" вышла - серьезная, спокойная, без всякой аффектации, - но каждый раз видишь, что Россия всегда, при всех возможностях выбирала вариант не либеральный, не передовой, а только почвенный и мрачный. Всегда. Ну что делать? Такая грустная история. У нас.
- Поэтому Вы в свое время и уехали на Запад?
- Уехал я по своим мотивам, хотя, конечно, связанным с этим. В 1977 году мне было 27 лет, а собственная судьба просматривалась вплоть до смерти.
- Скучно стало?
- Естественно! Представьте: в 27 лет отчетливо прорисовывать свою жизнь до старости, почти без шанса на непредсказуемость. Нормальные условия закрытой авторитарной страны. Мрак и ужас. От этого я и уехал - чтобы какие-то другие горизонты открыть. У нынешних российских молодых совсем другая перспектива. Хотя дело потихоньку неприятно движется к той же закрытости и авторитарности, но инерция свободы набрана изрядная. Другая страна. Из такой России я бы не уехал. Зачем? Если я могу ездить по всему миру...
- А ездить - это был важный мотив?
- Исключительно важный. Свобода читать, что хочу, видеть, что хочу.
- В России эти свободы, кажется, важны немногим. Про "читать" не говорю, а вот за границу ездят всего 2, 5% граждан - статистика "КОМКОНа". Это со всеми Турциями и Бгиптами. Хотя теперь, конечно, "долларовый занавес" вместо железного.
- У Бродского сказано: "В каких рождались, в тех и умирали гнездах". Можно и так. Но на деле-то всякому человеку интересно узнать про себя - и есть разные пути для этого. Медитация там, молитва. А есть такой простой способ - поместить себя в другие декорации и посмотреть, как ты там выглядишь. Вот зачем путешествуют.
- Не могу не спросить: вот Вы поездили - и что про себя поняли?
- Не могу не умолчать: слишком интимно.
- Вы выросли в Риге, долго жили в Нью-Йорке. Как Вам в Москве?
- Почти родной город. У меня ведь отец коренной москвич. Я много времени в детстве провел у деда с бабкой в районе гостиницы "Пекин", учился здесь, институт оканчивал. Так что Москву довольно хорошо знаю.
- Но Венецию, судя по книге, - явно лучше. В "Гении места" даже есть такая мечта-фантазия о будущем - как Вы в свитере, в фартуке грузите лопатой лед на рыбном рынке в Венеции.
- Так, может, я теперь повыше рангом поднимусь? Гидом буду? Есть несколько городов, по которым я бы взялся вести экскурсию: Венеция, Рига, Нью-Йорк, Прага. В Венеции, кстати, у меня был единственный в жизни опыт проведения экскурсии. Это было два года назад, когда я оказался в этом городе во время кинофестиваля. Там мы с женой попали на какую-то киношную гулянку, ко мне подошли ребята из фильма "Возвращение", который через два дня получил "Золотого льва", - Андрей Звягинцев, Костя Лавроненко. Попросили поводить по городу. И вдруг в назначенное время вместо двух человек пришли двадцать пять. В общем, провел трехчасовую экскурсию по Венеции. И даже подумал: может, это мое будущее, может, можно деньги этим на старости лет зарабатывать?
- Есть вторая книга путешествий Вайля, называется "Карта Родины" - про бывший СССР. Как, увидим телеверсию?
- Предложений не было. И потом, подозреваю, что в нынешней России даже мало-мальски нелицеприятный фильм о стране не получится. Сейчас любое проявление нелицеприятности - русофобия. Думаю, на сегодняшнем телевидении такая программа невозможна, увы.
- И даже из такой России Вы бы сейчас не уехали?
- Конечно, нет, это же мой язык. Куда я без него? С другой стороны, жизнь сложилась, как сложилась, вернуться тоже невозможно. Привык к другим человеческим отношениям. В России все слишком "персонально". Не могу пожаловаться, ко мне люди располагаются, как правило, но это мне и не нравится.Не хочется, чтобы меня воспринимали "по персональности". Знаете, это знаменитое "я бы с ним пошел в разведку", "я бы с ним не пошел в разведку"... А я не хочу ходить в разведку, никогда вообще, ни с кем и в одиночку тоже!
- Да кто ж спрашивает-то...
- Так вот хочется, чтобы спрашивали. И еще, я хочу, чтобы мне говорили "здравствуйте" и "до свидания", "спасибо" и "пожалуйста".
- И только?
- Абсолютно! Ничего другого я от людей не жду и не имею права ждать. Героическая жертвенность или умный проникновенный совет вам нужны раз в десять лет. А простого доброжелательства не хватает. Хрестоматийное русское недовольство по поводу американских неискренних улыбок - да хрен с ними, пусть неискренние, но пусть это будут улыбки. А почему я должен, входя, условно говоря, в бакалею...
- ...получать, условно говоря, по морде?
- По морде-то вряд ли, и вообще, повторяю, я скорее получаю улыбку, потому что сам улыбаюсь, входя, но не хочется быть зависимым от чьего-либо сегодняшнего настроения. Насколько удобнее всегдашний общественный этикет. Насколько проще. От человека требуется минимум. Например, не нужны умные - нужны сообразительные.
- Но ум же выше сообразительности?
- Конечно! Выше и глубже! Но как часто он вам понадобится? А вот сообразительность - то есть быстрое понимание, реакция на шутку - это нужно каждый день. Так же, как и вежливость. А преданность - зачем мне преданность, где и когда я ее надежность проверю? Западная школа повседневной жизни - совершенно иная, чем российская. И я боюсь, что к другому уже не привыкну. Снова. Да не только о повседневности речь. Того же порядка - российское представление о том, что жить надо не по праву, а по правде. Опять "персонально". По духу, а не по букве. На практике это выродилось в полное недоверие к закону, неверие в беспристрастность судебной системы и так далее. Ведь ни один человек не верит в объективность суда - с президента начиная!
- Еще недавно были надежды, что те ценности, о которых Вы говорите, в России начинают прививаться.
- Они и начинают прививаться. В последнее время надежд меньше, потому что общая ситуация социально-политическая напоминает то, что я оставил в 1970-е годы. Но я смотрю на молодых - они другие люди. Их уже не переделаешь обратно. Вот я ездил со съемочной группой по всем этим городам. Они втроем - режиссер, оператор и менеджер - суммарно были старше меня. Но любые двое, взятые вместе, - моложе. Это был колоссально интересный опыт. У них совершенно другое восприятие визуальных образов, звуковых, другие отношения со скоростью, с техникой. Иные ритмы, музыка.
- Громко включают?
- Да, и их это не беспокоит. Ну и так далее. Но самое главное ощущение - они свободные люди. Мне таким никогда не стать. Я 28 лет живу на Западе, но я прошел школу пионерской организации, комсомола, армии - и у меня это в подкорке. А они - свободны. Можно сказать, мое поколение больше знало, оно тоньше, изощреннее, может, даже умнее. Но я-то свободу ставлю выше всех достижений человеческих.
- А если эта свобода будет угрожать цивилизации?
- Свобода не может угрожать цивилизации. Ни-ког-да. Если вы говорите о преступлении - на это есть закон, полиция, суд. Но свобода не может угрожать цивилизации. Цивилизации может угрожать только несвобода.

Александр Зотиков. "Профиль" №002, 23 января 2006

Willy Maywald: парижанин по духу

Thu, 26 Nov 2009 20:38:28 GMT

Вилли Мэйволд / Willy Maywald (1907 - 1985)

Вилли Мэйволд родился 15 августа, 1907, в городе Клеве, Германия. С 1925 года посещал школы искусств в Кельне, Крефелде и Берлине. В 1931 году переезжает в Париж и его талант замечают. С 1943 по 1946 жил в Швейцарии, где стал известен как замечательный мастер портрета. После войны возвращается во Францию. Кристиан Диор выбрал его в качестве официального фотографа Дома Dior. Его работы это шанс бегло взглянуть на жизнь французской культурной элиты , погружение в творческую атмосферу Парижа, которая царила в первой половине XX века.

Robe d'apres-midi Jacques Fath, 1950

Dior tailleur habille, 1950

Robe du soir de Yvea Saint-Laurent pour Dior, 1958

Pierre Cardin manteau habille, 1958

Nico, circa 1960

Являясь культурной западной столицей на протяжении XIX и XX веков, Париж был проводником всего нового в артистическои мире. То количество направлений в искусстве, возникшее в Париже, включая импрессионизм, пост-импрессионизм, символизм, кубизм и сюрреализм, лучшая иллюстрация существующей творческой атмосферы того времени. В дополнение к собственному артистическому сообществу происходила постоянная миграция литературных гигантов и артистов таких как Скотт Фиджеральд, Эрнест Хеммингуэй, Джеймс Джойс, Генри Миллер, Жан Миро, Пабло Пикассо и другие.

Иногда происходит так, что фокус переходит с самого человека на его или ее работу, и именно это становится предметом фотографии, выходя на передний план. Как в случае с Генри Гераутом, которого он снял за работой, когда он писал картину, расположившись позади храма, или Фернард Легер изображение которого было уменьшено почти до точки, превращаясь в его собственную большую картину. Создается явное впечатление, что Мейволд сам овладевает мастерством художника, когда фиксирует его изображение на пленке.

Сами снимки представляют биографию людей, изображенных на них. Примером являются фотографии с показа Диор в конце 1940-х годов прошлого века.

DIor

Modele de Jacques Heim

Jaques Fath, 1951

Mode-Cocktail aus Paris, Entwurf v. Jacques Fath, Paris 1951

Chapeau Jacques Fath (Lisa Fonssagrives Penn)

Pictures below
Scanned by Fredo | tfs

1936 Elsa Schiaparelli ensemble habille

1938 Helene Mmaywald

1938 Seance d'essayage chez Robert Piguet (right: Christian Dior )

1946 Edwige Feuillere essayant une robe de Christian Berard

1946 Robe du soir Molyneux

1947 Salons Dior

1947 Travaux dans la boutique Dior

1948 Christian Dior dessinant

1948 Christian Dior

1948 Dior apres un defile

1948 Dior fourreau du soir eventail

1948 Dior robe du soir abandon

1948 Dior robe du soir diane

1948 Elsa Schiaparelli robe d'apres-midi

1948 Rrobe de bal Dior

1949 Dior manteau habille

1949 Dior robe d'apres-midi levallois

1949 Dior robe de mariee

1949 Dior robe du soir tuileries

1949 Jacques Heim robe d'apres-midi

1949 Marie Laure de Noailles robe Jaques Fath

1950 Dior manteau de ville cab

1950 Dior robe de gala Henri Sauguet

1950 Dior robe du soir Liszt

1950 Dior robe du soir Schumann

1950 Dior tailleur habille

1950 Fath robe d'apres-midi

1950 Jacques Fath chapeau habille

1950 Seance d'essayage chez Christian Dior

1950 Fath robe du soir

1950 Jacques Heim et un modele

1950 Robe d'apres-midi Jacques Fath

1951 Jacques Fath robe de cocktail

1951 Jacques Fath robe du soir

1951 Jacques Fath tailleur d'apres-midi

1951 Robe de fin d'apres-midi Balenciaga

1951 Robe du soir de Fath

1952 Robes du soir Balmain

1953 Bettina en Givenchy

1954 Dior tailleur d'apres-midi automne

1954 Ebauche d'une robe de Gres

1958 Pierre Cardin manteau habille

1958 Robe du soir de Yves St-Laurent pour Dior

1960 Cardin robe-manteau

1962 Nina Ricci tailleur d'apres-midi Leo

1960 Jacques Desses examinant une robe

1951 Katharine Hepburn

1952 Humphrey Bogart et Lauren Bacall defile Dior

1955 Marlene Dietrich a un defile Dior

1955 Marlene a un defile Dior

1957 Yves Ssaint-Laurent

1951 Bal de Fath, Howard Hugues et Gene Tierney

Chagall, 1947

Picasso, 1947

Tamara de Lempicka, 1950

Nico

1960c Nico

Willy Maywald

Roxanne Lowitt: Life after Dark

Sun, 22 Nov 2009 19:34:58 GMT

Фотограф Роксанна Лоуит (Roxanne Lowit) – кумир звезд кино и фэшн-индустрии, хроникер круглосуточных тусовщиков, о которой Карл Лагерфельд сказал: «Она – подлинный историк, чье отсутствие всегда ощутимо, а присутствие ценится на вес золота».

Не важно, сколько времени на часах, если ожидается вечеринка: Роксанна Лоуит будет там, поймает совершенный момент, сфотографирует и сохранит его для вечности. От Ива Сен Лорана до Игги Попа, от Мадонны до Сизи Гест - откройте любую страницу People: Life after Dark и вы почувствуете словно сами были приглашены на тусовку. Роксанна Лоуит легендарный фотограф, неизменная константа на лучших пати и fashion-шоу в течении последних 30 лет. Она , как никто, умеет запечатлеть мир, где наряжаться и выходить в свет является непременным образом жизни. Её работы документируют феномен знаменитостей с 1970-х годов, от мифических мест, таких как Studio 54 в Нью-Йорке и Le Palace в Париже до самых горячих клубов сегодняшнего дня. Её собственная ниша в истории фотографии, "люди и ночь" - уникальна. Лучшие из снимков Лоуит как будто смешиваются в одну длинную и яркую ночь на самой дикой, декадентской party века. Веселье, манерность, свобода и откровенность - фотографии Роксанны всегда схватывают и пульс толпы, и ритм праздника и глубоко спрятанные эмоции любого человека попавшего в водоворот этой феерии.

Roxanne Lowit pioneered the behind-the-scenes fashion photography that is today's fashion-lovers' obsession.

Lypsinka & Roxanne Lowit

Iman, Paris

Sting, NY 1985

Linda Evangelista, NY 1990

Heidi Klum

Roxanne Lowit is a New York-based fashion and celebrity photographer who is said to have "become as much a celebrity as those she photographed."

Roxanne Lowit is on location photographing the singer Pharrell Williams and his production partner Chad Hugo outside the Ed Sullivan Theater in New York. As the boys slip in front of her camera, Lowit begins the session when a fan yells out from the crowd, "You're being photographed by a legend!"

After almost three decades of shooting, Roxanne Lowit is as much a celebrity as the icons she photographs. "Some of my most historical pictures come from private and public parties like those of Andy Warhol - he was out all the time," she remembers. As was Salvador Dali, Paloma Picasso, Elizabeth Taylor, and Mick Jagger. Today it's Madonna, George Clooney, Sophia Coppola and Nicolas Cage. Lowit is so much a part of the fashion and pop culture scene that she is, says designer Karl Lagerfeld, "A visual confidant to whom all is revealed." This is nowhere more apparent than in her second book, People.

But Lowit did not go to school to be a photographer. She graduated from the Fashion Institute of Technology in New York with a degree in art history and textile design. It was during her successful career as a textile designer that she realized something. "I paint and there were people who I wanted to sit for me but had no time, so I started taking pictures of them. I liked the gratification of getting the instant image so I traded in my paintbrushes for a camera." Lowit started making pictures in the late 70's with her 110 instamatic, photographing her own designs at the New York fashion shows. Before long she was covering all the designers in Paris where her friends – models like Jerry Hall – would sneak her backstage. It was there that she found her place (and career) in fashion. "For me, that's where it was happening," she says. "No one thought there was anything going on backstage, so for years I was alone and loved it. I guess I made it look too good because now it's so crowded with photographers. But there's enough room for everybody."

Today, her candid photographs of the glamorous and beautiful being spontaneous and having fun have appeared in many magazines, such as Italian Vanity Fair, French Elle, V Magazine, and Glamour, and become a vehicle for much of her advertising work, including campaigns for Dior, Barney's NY and Vivian Westwood. Whether it's a story in German Vogue or an award-winning ad campaign for Emporio Armani, the result is photographs that are stylish, unguarded and outrageously wild. "I'm excited when I'm able to do what I do," she says. "I like crossing all borders and doing all things." Her historic images have also been the center of many one-woman shows throughout Europe and in New York and appeared in the Haute Couture Show at the Metropolitan Museum of Art.

In Lowit's first book, Moments, Lagerfeld deftly defines the legend; "Roxanne is fashion's historian; One whose absence is felt, whose presence is merely sensed."

Martine Boutron flanked by her husband and friend, Le Privilege, Paris , 1982

Patrick Kelly, Iman, Grace Jones & Naomi Campbell, NY 1989

Robert De Niro & Al Pacino, NY 1982

Robert De Niro, NY 1996

Robert Mapplethorpe, NY 1982

Rod Stewartn NY 1982

Sting, NY 1985

Terry Richardson, Katie Barker, Paris 1999

Tom Ford, Orlando Pita & Kate Moss, Milan 2000

Vivienne Westwood Show, Paris

Yves St Laurent, NY 1983

Roy Lichtenstein & Robert Rauschenberg, NY 1983

Peter Lindbergh, Arthur Elgort & Patrick Demarchelier, NY 1989

Steven Meisel

Michael Hutchence, Paris 1992

Miles Davis, NY 1986

Nadja in Galliano, Paris

Pamela Anderson & David Lachapelle, LA 2001

Joan Collins, Michael Hutchence, Valentino

Jerry Hall & Mick Jagger

Andy Warhol, Sylvester Stallone and Susan Anton

Sean Penn & Madonna

Helmut Newton, Paris 1996

Herb Ritts, Christy Turlington & Steven Meisel, NY 1989

Andy Warhol, NY 1985

Halston & Andy Warhol, NY 1984

Bobby Womack, NY 1989

Cab Calloway, NY 1980

Christian Lacroix and Carolyne Roehm, 1988

Claudia Cardinale, Milan 1994

David Bowie & Chandra North, NY 1995

David Bowie & Nell Campbell, NY 1991

David Bowie, Damien Hirst, Julian Schnabel, New York

Ellen Von Unwerth & Mario Testino, NY 1993

Elton John, Central Park, New York

Rossy De Palma, NY 1996

Linda Evangelista, Naomi Campbell, Christy Turlington. Speaking, hearing and seeing no evil, Fashion Group Party, Plaza Hotel, NY

Naomi Campbell, Christy Turlington & Linda Evangelista, Paris 1990

Kate Moss & John Galliano, Paris 1993

Kate Moss, Milan

Kate Moss, Paris 1993

Kate Moss, Paris 1995

Kate Moss, Paris 1996

Liza Minnelli & Audrey Hepburn

Shalom Harlow

Annabelle Neilson Rothschild & John Galliano

Salvadore Dali, Janet Daly, NY 1979

Potassa de la Fayette & Salvadore Dali
Paloma Picasso & Xavier de Castell at La Privilege, Paris, 1983

Amanda Lepore, NY 1998

Andy Warhol, Jacqueline Schnabel, Jean-Michel Basquiat, Julian Schnabel & Kenny Scharf, NY 1984

Jean-Michel Basquiat

Anthony Kiedis, NY 1997

Azzedine Alaia & Tina Turner, NY 1986

Beth Ditto, lead singer of the Gossip

Bill Cunningham, NY 1984

Fayard Nicholas, NY 1989

Grace Jones, Paris

Hamilton Sout & Moana Pozzi, Milan 1993

Helena Christensen, Karl Lagerfeld & Anna Wintout, Milan 1994

Iggy Pop, NY 1975

Iman, Paris

Ivana & Donald Trump, NY 1988

Jean-Paul Goude, Paris 1981

John F. Kennedy, Jr., Ny 1994

John Galliano, NY 1996

John Waters, NY 1979

June Newton, Andree Putman, Making up, Restaurant Les Bouchons, Paris

Ralph Lauren & Diana Vreeland, NY 1984

Ray Charles, New York

Richard Avedon, Irving Penn & Helmut Newton, NY 1983

Richard Avedon, Milan 1995

Keith Haring, NY 1985

La Vie en Rouge, Ungaro Coutoure Show, Paris

Lauren Hutton & Chauffeur, NY 1984

Le Palace, Paris

Leny Kravitz & Iggy Pop, NY 1998

Lillian Montevecchi, NY 1982

Linda Evangelista, NY 1990

Lolo Ferrari & Jacques Moisant, Paris 1997

Lypsinka, NYC

Steve Rubell, Farah Fawcett & Ryan O Neil, NY 1981

Michael Baryshnikov

Rudolf Nureyev

Nan Kempner, Fran Stark and Jequeline de Ribes, The Metropolitan Opera?s 100th Anniversary, NYC

? & Lou Reed

Peter Lindbergh, Arthur Elgort & Patrick Demarchelier, NY 1989

Yves Saint Laurent

Diana Vreeland

Elton John & Kenzo Takada

Manolo Blahnik & Anna Piaggi

Grace Jones & Issey Miyake

Yves Saint Laurent & Karl Lagerfeld

Jean-Paul Gaultier

Ru Paul & Dr Ruth, NY 1994

Isabella Blow

Keira Knightley & Orlando Blum

Tilda Swinton

Marion Cotillard & Viggo Mortensen

Johnny Depp

Dita Von Teese

Iman

George Clooney & Scarlett Johansson

Robert Rodriguez & Mickey Rourke

Benicio Del Toro & Mickey Rourke

Liza Minnelli & Sharon Stone

Dennis Hopper

Bono & Mick Jagger

Brad Pitt & Angelina Jolly

Madonn & Diane Cruger

Havier Bardem & Gael Garcia Bernal

? & Debi Mazar

Sean Penn

Cindy Lauper & Harrison Ford

Make Me A Supermodel by Roxanne Lowit Mountaha and Salome

Leonardo Di Caprio

Editorials
Heidi Klum in Vogue December 2003

Anna Kournikova & Heidi Klum, Vogue December, 2003

Pink & Heidi Klum

Pink

Face On - Face Off, Dior Show, Paris

Interchange, Dior Show, Paris

Smoke gets in your eyes, Dior Show, Paris

Sophie Dahl at the Ritz, Paris

Juxtaposing, Thierry Mugler Show, Paris

Claudia Schiffer

Actress Zooey Deschanel

ROXANNELOWIT.COM

Тунисо

Sun, 22 Nov 2009 14:49:15 GMT

В окружении немецких пенсионеров

Колизей в Эль-Джеме

Эль-Джем, небольшой город в Тунисе, далеко не так известен, как Рим. Между тем с точки зрения истории цирка Эль-Джем представляет значительный интерес. Здесь, на месте некогда существовавшего древнего города Тиздры, сохранились руины амфитеатра, почти не уступавшего знаменитому римскому Колизею. Впрочем, амфитеатр этот так и называют — Колизей Эль-Джема.

Со II века до нашей эры и в течение последующих шести столетий в северных областях Африки господствовали римляне. Огнем и мечом оттеснив сопротивлявшихся берберов в горы, завоеватели приступили к выкачиванию богатств из страны (главным образом пшеницы) и к романизации приморских поселений. Оставшиеся местные жители стали носить римские имена и одежды. В городах начали сооружать триумфальные арки и храмы, библиотеки и термы-купальни, театры и цирки-амфитеатры. Самым большим из африканских цирков являлся амфитеатр в Тиздре; до сих пор остается загадкой, почему именно там при императорах Севера, более 1600 лет назад, построили такой колосс.

Славой Африки римляне считали наличие в стране многих пород диких животных. Вот почему на аренах африканских амфитеатров, в том числе и в Тиздре, в первую очередь выступали звери.

Программа представлений была достаточно разнообразной. Свое мастерство демонстрировали дрессировщики. Публика с большим интересом смотрела на диких быков, которые разъезжали в повозках, стоя на задних ногах. Бесконечный смех сопровождал выступления обезьян, державших хлысты и носившихся галопом на лошадях. Восторженные возгласы встречали слонов, игравших на музыкальных инструментах — кимвалах и танцевавших под эту музыку.

Любопытным свидетельством тех давних времен является дошедшее до нас наставление укротителям. «Берегись бить диких зверей, — говорится в этом наставлении, — так как в них пробуждается чувство мести. Но не ласкай хищников чересчур и не выказывай страха перед ними, ибо животные становятся надменны и непослушны. Чтобы быстрее приручить зверя, чаще поглаживай его по шкуре рукой».

При всех таких благих советах даже опытные дрессировщики перед выходом на арену предпочитали, однако, вымазывать пасть львам, пантерам и медведям особым соком. Приготовленный из различных трав и кореньев, сок обладал столь вяжущим свойством, что при показе номеров кусаться звери уже не могли.

Умение дрессировать животных было развито главным образом в Александрии египетской и считалось профессией важной и почетной. Бродячие астрологи-шарлатаны, постоянно обретавшиеся возле цирков, предсказывали за мелкую монету будущность укротителя всем родившимся под «звериными» созвездиями (например, Льва или же Тельца).

Но далеко не всегда зрелища со зверями носили безобидный характер: на манер Рима зачастую устраивались кровавые бои между животными. Пользуясь разнообразием африканской фауны, люди заставляли участвовать в таких травлях даже мирных по своей природе зверей и птиц — обезьян, жирафов, антилоп, страусов. К примеру, две антилопы бодались до тех пор, пока одна из них, а то и обе, истерзанные, не падали замертво на песок арены.

В борьбе с хищными зверями участвовали и люди, причем не только рабы, преступники или военнопленные. Охотники, вылавливавшие львов в пустынях Атласа, не прочь были показать свою ловкость и удаль в цирке. «Есть люди, — писал о них один карфагенский автор, — которые выходят сражаться с хищниками, несмотря на то, что никто их к этому не приговаривал. Люди эти находятся в цветущем возрасте, красивы, хорошо одеты... Они борются с дикими зверями не за какое-нибудь преступление, а из безумия страсти».

Кроме зрелищ со зверями, в программу представлений входили бои гладиаторов. На арене выступали смуглые мавры с Атласа и негры из глубинных областей страны, обученные в гладиаторской школе Александрии. Как и в Риме, на потеху зрителям люди безжалостно убивали и калечили друг друга.

Наконец, зрелищами являлись ионные состязания на колесницах. Переселенцы из Рима привезли с собой это цирковое увлечение, которое пышно расцвело в Африке, издавна славившейся своими лошадьми. Еще на Олимпийских играх в Греции берберские жеребцы часто оказывались победителями. На замечательных пастбищах средиземноморского побережья выращивали для амфитеатров не только мавританских и киренских коней, но и горячих скакунов испанских кровей.

В гробницах североафриканских городов археологи находят много металлических пластинок с обращениями людей к подземным божествам. Пластинки эти чаще всего «подкапывали» в могилы цирковые возницы, которые в предстоящих состязаниях стремились избавиться от соперников, «Остановите их лошадей, — написано на одной такой пластинке, — обессильте их! Пусть они не в состоянии будут выйти из конюшни, пройти в беговые ворота, сделать хоть шаг по арене! Парализуйте руки возницам, пусть они не смогут править возжами! Ослепите возниц, свалите их с колесниц, пусть их растопчут свои же кони! Без промедления, без промедления! Тотчас же, тотчас!!»

В эти заклинания верили, и все возницы увешивали себя разными амулетами, а лошадей — колокольчиками, «устраняющими» вмешательство в бега «демонов». Вместе с тем подобные ожесточенные мольбы свидетельствуют о той пылкости, которая проявлялась в цирке при конных состязаниях.

Таковы были зрелища, которые происходили некогда на арене Колизея в Эль-Джеме.

«Биография» этого амфитеатра интересна еще одной подробностью. Из всех существовавших в древности цирков он был, пожалуй, единственным, использовавшимся в дальнейшем как крепость.

С течением времени римлян из Африки вытеснили вандалы, вандалов — византийцы, а последних — арабы. Города превратились в развалины, но амфитеатр-исполин продолжал возвышаться над руинами, внушая чужеземцам суеверный страх.

Арабские авторы сохранили сведения о полулегендарной женщине по имени Казна, жрице одного из храмов Тиздры. Возглавив в 689 году борьбу против халифа Абдэль-Мелика, Казна потерпела поражение и укрылась в цирке. По ее приказу сквозные аркады первого яруса здания были забаррикадированы выломанными каменными ступенями лестниц и скамьями для зрителей. Когда же воины халифа пробились в амфитеатр, отважная женщина вывела осажденных через подземную сводчатую галерею, где когда-то рычали в своих клетках звери.

Использовали амфитеатр как крепость и сами арабы при своих междоусобицах. Так около 1695 года некий Мухаммед-бей велел пробить огромную брешь в одном из фасадов цирка, чтобы в нем не могли более укрываться восставшие.

С той поры и почти до конца прошлого столетия жители Эль-Джема расхищали для своих нужд превосходно обтесанные блоки песчаника, из которых был построен амфитеатр Но каким разрушениям ни подвергался Колизей, он и в наши дни высится над городом, в то время как от остальных цирков в Африке остались, можно сказать, одни воспоминания.

ВЛ. БРАБИЧ, Г. ПЛЕТНЕВА,

Журнал «Советский цирк» июнь 1960
http://www.ruscircus.ru/arhiv-press/coliseum965

Кошачий прайд Туниса

Sun, 22 Nov 2009 14:48:41 GMT

Эссе Зигфрида Кракауэра о Грете Гарбо

Sun, 25 Oct 2009 17:01:32 GMT

"Если считаться с мнением, что в облике человека выражается его глубинная сущность, то подобная, не поддающаяся определению красота может быть признаком лишь одного из двух образов жизни. Возможно, она свидетельствует об абсолютной внутренней пустоте, то есть олицетворяет бытие без содержания, чисто внешнюю гармоничность, за которой ничто не скрывается. Красота и глупость зачастую сочетаются. Другой вариант происхождения подобной красоты — внутренняя насыщенность, полнота натуры. Именно этот вариант подходит к Гарбо. Ее игра доказывает, что красота ее берет истоки не во внутренней пустоте, а в богатстве личности." - Зигфрид Кракауэр

Зигфрид КРАКАУЭР

Грета Гарбо

Мировую известность Гарбо невозможно объяснить только лишь ее красотой. Конечно, ее красота — редкое явление. Высокий рост, правильные черты — все это так прекрасно сочетается, что не могло бы быть изменено ни на один миллиметр. Однако есть и другие актрисы (к примеру, Лил Даговер), наделенные не меньшей привлекательностью. Тем не менее Грета Гарбо отличается от них хотя бы даже характером своей красоты. Он не поддается никакому более точному определению: Грета Гарбо не то чтобы миловидна, но и не величественна, нельзя назвать ее и ослепительной. У нее нет свойств, она просто-напросто красавица.

Если считаться с мнением, что в облике человека выражается его глубинная сущность, то подобная, не поддающаяся определению красота может быть признаком лишь одного из двух образов жизни. Возможно, она свидетельствует об абсолютной внутренней пустоте, то есть олицетворяет бытие без содержания, чисто внешнюю гармоничность, за которой ничто не скрывается. Красота и глупость зачастую сочетаются. Другой вариант происхождения подобной красоты — внутренняя насыщенность, полнота натуры. Именно этот вариант подходит к Гарбо. Ее игра доказывает, что красота ее берет истоки не во внутренней пустоте, а в богатстве личности.

Однако ее натура ни в коем случае не стихийна, иначе красота Гарбо имела бы характерные признаки. Она была бы дикой или материнской, а сама Гарбо олицетворяла бы женское начало — и только. Разумеется, в ней есть и стихийный, инстинктивный элемент, она ведет свое начало от природы. Часто в игре Гарбо проявляется нечто народное, близкое к земле. Однако важнее всего то, что этим дело не ограничивается. Гарбо олицетворяет собой окультуренную природу, сочетающую в себе все достижения человеческого духа и вместе с тем открытую тем силам, что определяют человеческое бытие. Она идет рука об руку с разумом, ей знакома как бездна бесовской одержимости, так и невесомость возвышенного чувства. Можно сказать и так: Гарбо не столько женщина, сколько дама. Сие гармоничное сочетание элементов не осознающего себя существования и полного рефлексии бытия — не что иное, как счастливая случайность. Ни одна из этих сторон не преобладает, они находятся в раскованном равновесии, которое и отражается в красоте Гарбо: она не имела бы смысла, если бы не являлась продуктом взаимодействия стольких смыслов.

Однако чудесен не только этот дар — еще чудеснее искусство его использовать. Именно ему, а не своей красоте, Гарбо обязана мировой славой. Она с почти инстинктивной точностью осуществила то, к чему предопределила ее сама природа — быть женщиной в полном смысле этого слова. Тайна Гарбо и состоит, собственно, в том, что она воплощает не определенный типаж, а целый вид. Действительно, сыгранные ею персонажи достигают такого уровня обобщенности, что лишаются каких бы то ни было характерных признаков. У любой другой актрисы можно найти признаки происхождения или судьбы или хотя бы какие-нибудь особенные, лишь ей свойственные признаки; они заключены в некие рамки и поэтому играть могут далеко не всё. Гарбо же не поддается подобной фиксации. Ее возраст изменяется беспрестанно, ее национальность не играет роли, она может представать в образе как девочки, так и дамы. У нее нет особых примет, она женщина как таковая — и ничего более.

Но как ей удается сделать наглядным обобщенное, присущее любой особи? Она просто-напросто играет то, что свойственно ей самой. Вместо того чтобы использовать жесты, мимические детали и особенности поведения, не данные человеку от природы, а наработанные в результате жизни в обществе и эмпирического опыта, она черпает их из самой полноты существования, независимой от внешних обстоятельств. Говорят, что она ведет замкнутый образ жизни. Без сомнения, она потому и живет одна, что хочет исключить из поля своего восприятия переживания и впечатления, связанные с сосуществованием с другими людьми: иначе оно рано или поздно сообщило бы ей те или иные типические признаки. Дистанцируясь от внешнего мира, Гарбо повинуется своему внутреннему голосу. В ней самой природой заложены все чувства и законы восприятия, свойственные женскому полу. Они-то и стали главной актерской темой Гарбо. К примеру, в картине «Гранд-Отель» внутренняя сущность Гарбо особенно ярко проявляется в сцене любовного ликования ее героини. Это счастье любви само по себе, счастье, не связанное с предыдущим опытом, ничем не замутненное. Создается впечатление, что Гарбо нужно лишь заглянуть вглубь самой себя, чтобы найти и выразить наглядно это самое чувство. Касаясь своих внутренних струн, она заставляет звучать собственное бытие. С этим связано и другое наблюдение: в кульминационных моментах Гарбо всегда переходит к монологу. Ее партнер по фильму становится ее вдохновителем, фабула дает ей возможность раскрыться, и пространство, пусть в нем и находится другой персонаж, начинает принадлежать ей одной. При этом она ни в коем случае не выпячивает свою героиню: скорее ее бытие, из которого она черпает энергию, затмевает окружающий мир. В зависимости от ситуации она может быть исполнена не только счастья, как в данной картине, но и боли, разочарования или стремления к самопожертвованию во имя любви. Эти основополагающие чувства, свойственные не столько какому-либо определенному женскому типу, сколько женщинам в целом, и составляют актерскую тему Гарбо.

Цена, которую Гарбо платит за свое величие, высока. С необыкновенно высоким уровнем обобщения связана опасность произвести декоративный эффект, причем прежде всего в тех актерских ансамблях, в основу игры которых заложен реалистический принцип. В сравнении с ними манера игры Гарбо может показаться стилизацией, хотя ей нет нужды прибегать к не обусловленным природой стилистическим приемам. Однако обобщенные эмоции и состояния, не связанные с эмпирическим опытом, могут производить впечатление второстепенности хотя бы благодаря своей неопределенности. Чтобы образы, созданные Гарбо, оставались общезначимыми, ей очень важно сохранить свою внутреннюю сущность в целости и неприкосновенности. Значит, ей нельзя сливаться с живой жизнью, связи и отношения которой омрачили бы чистоту ее экзистенции. Эта дистанцированность, хоть и была избрана самой Гарбо, имеет тот недостаток, что актрисе приходится отказываться от любой мимической детали, которая не происходит из самой природы, а возникает в результате социального существования. Отображение основополагающих черт женского пола означает автоматический отказ от передачи тех состояний, которые возникают в результате экзистенциальной борьбы. Таким образом, Гарбо плохо удается представить какой-либо определенный типаж или перемену в душе героини. В начале картины «Анна Кристи» ее героиня предстает перед зрителями проституткой, однако это лишь обозначено формальными признаками и не является ее внутренней сущностью. Так же бледно смотрится Гарбо и в тех сценах «Гранд-Отеля», которые предшествуют ее любовному восторгу. Она должна сыграть горечь стареющей танцовщицы, слава которой уже начала меркнуть. Но жесты, к которым она прибегает, чтобы передать это внутреннее состояние, никак не вяжутся с ее обликом. Схематичность ее игры становится очевидна при сравнении с мимикой Джоан Кроуфорд: она настолько правдоподобно изображает потрепанную жизнью стенографистку, что нигде не увидишь зазора между игрой и натурой. Здесь нужно придать персонажу типические черты — и в этом Гарбо проигрывает Кроуфорд. Однако нужно ли судить ее строго за этот невосполнимый недостаток? Не умея отобразить следствия конкретного жизненного опыта, она, тем не менее, способна к неподражаемому обобщению.

«Frankfurter Zeitung», 25 Febr. 1933.

— In: S i e g f r i e d K r a c a u e r.
Kino. Essays. Studien. Glossen zum Film.
Herausgegeben von Karsten Witte.
Suhrkamp Verlag, Franfurt/M., 1974, S. 38–43.

Перевод с немецкого Анастасии Тимашевой

Источник: http://www.kinozapiski.ru/article/399/

Balenciaga в рисунках

Fri, 23 Oct 2009 22:20:01 GMT

Pierre-Laurent Brénot - Balenciaga, 1943

René Gruau - Maggy Rouff & Balenciaga, 1945

René Gruau - Balenciaga, 1952

Pierre Mourgue - Balenciaga, 1946

Emilien Dufour - Balenciaga & Lelong, 1937

Jc. Haramboure - Balenciaga, 1941

Léon Bénigni - Balenciaga, 1941

Léon Bénigni - Balenciaga, 1942

Pierre-Laurent Brénot - Balenciaga, 1943

Christian Bérard - Balenciaga, 1944

Pierre-Laurent Brénot - Balenciaga, 1945

Pierre-Laurent Brénot - Hermès (Couture) & Balenciaga, 1945

André Delfau - Balenciaga, 1945

Pierre Mourgue - Balenciaga, 1945

Pierre Mourgue - Lanvin & Balenciaga, 1945

René Gruau - Balenciaga, 1945

Pierre Mourgue - Schiaparelli, Marcel Rochas, Balenciaga, 1945

André Delfau - Balenciaga, 1945

René Gruau - Maggy Rouff & Balenciaga, 1945

Reinoso - Maggy Rouff & Balenciaga, 1946

Pierre Mourgue - Paquin, Balenciaga & Robert Piguet, 1946

Pierre Mourgue - Balenciaga, 1946

André Delfau - Pierre Balmain & Balenciaga, 1946

René Gruau - Balenciaga, 1946

1946

Eduardo Benito - Balenciaga, 1946

Pierre Mourgue - Balenciaga, 1946

Jacques Demachy - Balenciaga, 1946

Christian Bérard- Balenciaga, 1946

J-A. Bonnaud - Piquet & Balenciaga, 1946

Bernard Blossac - Balenciaga, Maggy Rouff & Balmain, 1947

Denyse de Bravura - Christian Dior & Balenciaga, 1947

Balenciaga, 1947

Lila de Nobili - Balenciaga & Lucien Lelong, 1947

Grisot - Christian Dior & Balenciaga, 1948

Louis Moles - Christian Dior, Marcel Rochas, Jacques Fath, Balenciaga, Pierre Balmain, Jeanne Lanvin, 1948

Eric - Balenciaga, 1948

Eric - Balenciaga & Gres, 1950

Bernard Blossac, 1951

Rene Gruau - Balenciaga, 1951

Simone Brousse - Piguet & Balenciaga, 1951

Jc. Haramboure - Maggy Rouff, Lucien Lelong, Balenciaga, Jacques Fath, 1951

René Gruau - Balenciaga, 1952

Diaz - Balenciaga & Jeanne Lanvin, 1952

Pierre Simon - Balenciaga, 1953

Bernard Blossac - Balenciaga & Balmain, 1954

Cristóbal Balenciaga (1895-1972)
« Cristóbal Balenciaga was until 1937 the leading couturier of San Sebastián, with establishments also in Barcelona and Madrid. Contributing in part to his very decided success in Spain was the fact that he twice yearly bought models in Paris. These biannual visits to the fashion capital eventually fired him with the desire for a permanent place in Paris, in the center of the world couture. In 1937, at a time when the Spanish Civil War had much bearing on his decision, he opened his own Paris establishment.-- Many Spanish patrons of the couture, in extended residence in Paris because of the war, immediately brought their patronage to this talented fellow countryman, a vogue which rapidly included smart Parisiennes and Americans. He met with such wide and increasing acclaim that when the first Americans returned to Paris in August, 1944, after the Liberation, they were delighted to find his house fully staffed, solidly established, and flourishing.
Balenciaga is a simple man, yet his designs proclaim his leadership and show the tastes and temperament of a true Spaniard: when the mode allows there is, in his collection, a predomination of black, and black and brown, a lavish handling of exquisite laces, an emphasis with heavy passementeries, braids, fringes, and tassels.
A certain show of temperamental intolerance with the press has proved costly to him these later years — a refusal to be photographed, a refusal to see and talk with any except those whom he favors, and a policy of admitting to his showings only those who are personally welcome with him, even if he himself is not to be there.
His designs have had a great acceptance since World War II, and why not? He knew as a child that he wanted to design clothes and worked untiringly to realize his ambitions. He has been credited with several fashion "firsts," among them the use of a stiffened fabric to extend pockets and hips, and a hair style called the Balenciaga bun, which was a big knot or braid of hair worn atop the head.
Balenciaga is a patron of the arts, especially the old French Masters. He is also a lover of outdoor activities — skiing, boating, and other sea sports. He rarely makes sports clothes, but, catering only to the sophisticate, creates strikingly dramatic dresses or suits for special or festive wear. He does not like to dress women who in themselves have no chic. He says that when a woman finds a designer who makes clothes that flatter her, she should pledge her loyalty to that house and bask in its rightness for her.
His collections are first shown in Paris, and afterward the entire line is taken to his establishments in Spain for showing to his customers there. He is a lone worker, follows his own ideas of what is right and acceptable. He has a sense of timing that might be considered almost clairvoyant. »

Source: Dressmakers of France, Picken & Miller (1956)

Cristobal Balenciaga's primary fashion achievement was in tailoring, the Spanish-born couturier was a virtuoso in knowing, comforting, and flattering the body. He could demonstrate tailoring proficiency in a tour de force one-seam coat, its shaping created from the innumerable darts and tucks shaping the single piece of fabric. His consummate tailoring was accompanied by a pictorial imagination that encouraged him to appropriate ideas of kimono and sari, return to the Spanish vernacular dress of billowing and adaptable volume, and create dresses with arcs that could swell with air as the figure moved. There was a traditional Picasso-Matisse question of postwar French fashion: who was greater, Dior or Balenciaga? Personal sensibility might support one or the other, but it is hard to imagine any equal to Balenciaga's elegance, then or since.

Balenciaga was a master of illusion. The waist could be strategically low, it could be brought up to the ribs, or it could be concealed in a tunic or the subtle opposition of a boxy top over a straight skirt. Balenciaga envisioned the garment as a three-dimensional form encircling the body, occasionally touching it and even grasping it, but also spiraling away so the contrast in construction was always between the apparent freedom of the garment and its body-defining moments. Moreover, he regularly contrasted razor-sharp cut, including instances of the garment's radical geometry, with soft fragile features.

A perfectionist who closed down his business in 1968 rather than see it be compromised in a fashion era he did not respect, Balenciaga projected ideal garments, but allowed for human imperfection. He was, in fact, an inexorable flatterer, a sycophant to the imperfect body. To throw back a rolled collar gives a flattering softness to the line of the neck into the body; his popular seven-eighths sleeve flattered women of a certain age, while the tent-like drape of coats and jackets were elegant on clients without perfect bodies. His fabrics had to stand up to his almost Cubist vocabulary of shapes, and he loved robust wools with texture, silk gazar for evening, corduroy (surprising in its inclusion in the couture), and textured silks.

Balenciaga's garments lack pretension; they were characterized by self-assured couture of simple appearance, austerity of details, and reserve in style. For the most part, the garments seemed simple. American manufacturers, for example, adored Balenciaga for his adaptability into simpler forms for the American mass market in suits and coats. The slight rise in the waistline at center front or the proportions of chemise tunic to skirt make Balenciaga clothing as harmonious as a musical composition, but the effect was always one of utmost insouciance and ease of style. Balenciaga delved deeply into traditional clothing, seeming to care more for regional dress than for any prior couture house.

As Marie-Andrée Jouve demonstrated in Balenciaga, (New York, 1989), his garments allude to Spanish vernacular costume and to Spanish art: his embroidery and jet-beaded evening coats, capelettes, and boleros are redolent of the torero, while his love of capes emanates from the romance of rustic apparel. Chemise, cape, and baby doll shapes might seem antithetical to the propensities of a master of tailoring, but Balenciaga's 1957 baby doll dress exemplifies the correlation he made between the two. The lace cage of the baby doll floats free from the body, suspended from the shoulders, but it is matched by the tailored dress beneath, providing a layered and analytical examination of the body within and the Cubist cone on the exterior, a tantalizing artistry of body form and perceived shape.

The principal forms for Balenciaga were the chemise, tunic, suit— with more or less boxy top—narrow skirt, and coats, often with astonishing sleeve treatments, suggesting an arm transfigured by the sculptor Brancusi into a puff or into almost total disappearance. Balenciaga perceived a silhouette that could be with or without arms, but never with the arms interfering. A famous Henry Clark photograph of a 1951 Balenciaga black silk suit focuses on silhouette: narrow and high waist with a pronounced flare of the peplum below and sleeves that billow from elbow to seven-eighths length; an Irving Penn photograph concentrates on the aptly named melon sleeve of a coat. Like a 20th-century artist, Balenciaga directed himself to a part of the body, giving us a selective, concentrated vision. His was not an all-over, all-equal vision, but a discriminating, problem-solving exploration of tailoring and picture-making details of dress. Balenciaga was so very like a 20th-century artist because in temperament, vocabulary, and attainment, he was one.

When Cristobal Balenciaga retired (though he briefly came out of retirement to design a wedding dress for Franco's granddaughter), his fashion empire was run by the German chemical group Hoechst. Balenciaga died in March 1972 and Hoechst managed the business until 1986 when Jacques Bogart S.A. acquired the company. Couture was discontinued in favor of ready-to-wear and the first Balenciaga collection, designed by Michel Goma, debuted in 1987. Over the next several years, the company began opening Balenciaga boutiques and brought in a new head designer, Josephus Thimister, in 1992. Dutch designer Thimister created predominately eveningwear and some Basque-flavored loungewear, but he left in 1997 and was replaced by a young designer named Nicolas Ghesquiére.

Ghesquiére had worked in Balenciaga's licensed clothing lines and while his ascension to head designer wasn't met with the enthusiasm of Givenchy's Alexander McQueen, or John Galliano taking over at Christian Dior, Ghesquiére soon brought Balenciaga a welcome renaissance. His first collection, spring/summer 1998 attracted little attention, but his second showing garnered accolades from critics and fellow designers alike. Balenciaga in the 21st century is tremendously popular, featuring shades of original Cristobal Balenciaga designs with a Ghesquiére twist. Sales under Ghesquiére's reign have doubled in the last few years; the venerable Maison Balenciaga is alive and well, and its future is bright.

RichardMartin

Книги

Lesley Ellis Miller "Balenciaga"
Купить

Myra Walker "Balenciaga and His Legacy: Haute Couture from the Texas Fashion Collection"
Купить

Marie-Andree Jouve "Balenciaga (Memoirs)"
Купить

Jean-Michel Basquiat by James Van Der Zee

Wed, 21 Oct 2009 16:16:46 GMT

Jean-Michel Basquiat (1960-1988) by James Van Der Zee , 1982

Кристобаль Баленсиага: инфант моды

Wed, 21 Oct 2009 15:46:02 GMT

Подлинный новатор, он заложил принципы искусства высокого шитья, не потерявшие значения и сегодня. Он считал моделирование одежды не просто искусством, а синтетическим жанром: «Кутюрье должен быть архитектором кроя, художником цвета, скульптором формы, музыкантом гармонии и философом стиля».

Родившись в бедной рыбацкой деревушке, он одевал самых красивых, самых богатых и самых титулованных женщин своего времени. Его клиентками были королевы Испании и Бельгии, принцесса Монако, герцогиня Виндзорская, Полин де Ротшильд, Мона фон Бисмарк, Ингрид Бергман и Марлен Дитрих. У него начинали свою карьеру модельеры Андре Курреж и Оскар де ла Рента, Юбер Живанши и Эммануэль Унгаро. Легендарная Коко Шанель говорила о Баленсиаге: «Он единственный Кутюрье в прямом смысле слова – все остальные дизайнеры».

1955

В книге Эриха Мария Ремарка «Жизнь взаймы» героиня на последние оставшиеся у нее деньги покупает пять платье у Баленсиаги. Мол, гулять так гулять. Этот факт очень показателен и говорит о том, что на тот момент именно Баленсиага был недостижимой величиной и непререкаемым авторитетом в мире моды. Впрочем, его статус гения и новатора, поднявшего искусство кроя и шитья на совершенно иной уровень, вряд ли кто-либо будет оспаривать и сегодня. Даже коллеги никогда не отзывались о великом испанце иначе, как в превосходной степени, что вообще редко для их профессии. Большинство наиболее знаменитых в настоящее время модельеров называют его своим учителем. Такого признания, пожалуй, больше не было ни у кого. Тем не менее, когда у непрофессионала спрашивают, кому бы он отдал пальму первенства среди известных ему законодателей мод, фамилия Баленсиаги звучит крайне редко. А ведь его жизнь настолько удивительна, что о ней можно написать не одну книгу и снять не один фильм. Судите сами.

Кристобаль Баленсиага, 1927

Будущий революционер моды появился на свет 21 января 1995 года в маленькой баскской деревушке Гуэнтария. Первые уроки кройки и шитья Кристобаль получил у своей матери, которая была портнихой и толково разъясняла малышу, в чем секрет красоты одежды. В 12 лет мальчик вместе с мамой сразу же после гибели отца-моряка переезжают в Сан-Себастьян. Чтобы сын начал сам зарабатывать деньги, мать отдала его в подмастерья к городскому портному. Не прошло и года, как Кристобалю судьба предоставила великолепный шанс. История звучит следующим образом. Однажды 14-летний Кристобаль, увидев маркизу Касса Торрес, выходящую из церкви после мессы, сказал, что, будь у него такая же ткань, как та, из которой сделан её элегантный костюм, он сшил бы не хуже. Самоуверенный мальчик позабавил маркизу. Ему предоставили нужный материал — и результат превзошёл все ожидания. Будущий кутюрье с блеском исполнил свою первую профессиональную работу. Это стало началом их долгого и плодотворного сотрудничества, а затем и дружбы.

Эскизы Баленсиаги

В 1913 году он поступил на работу к известному в Испании дамскому портному Калле де Хернани. Чтобы познакомиться с самыми последними тенденциями моды, молодой человек отправляется в Париж. Коллекции лучших представителей высокой моды оставили неизгладимый след в душе модельера.Потом будущее национальное достояние Испании прошел обучение у самой Коко Шанель. Неудивительно, что он вернулся в Испанию с самыми смелыми задумками. Прежде всего он решает адаптировать парижский стиль к нарядам местных модниц. Чтобы это происходило максимально независимо, Баленсиага открывает свое первое авторское ателье в Сан-Себастьяне, которое в 1919 году переименовывается в Дом моды Balenciaga. Копии парижский моделей одежды, с успехом переработанные под особенности сложения испанских женщин, имели феерический успех.В 1933-м открывается магазин в Мадриде, а в 1935-м и в Барселоне.

Georgia Hamilton by Richard Avedon

By Irving Penn

Photography by Kublin

1940

1950

1953

By Richard Avedon, 1950

By Erwin Blumenfeld, 1939

1950

1953

Cocktail dress, sprin/summer 1948

Day coat, 1964

Day dress, 1955–56

Day dress, ca. 1960–64

Dress ensemble, ca. 1965–66

Evening coat, fallwinter 1950

Evening dress, ca. 1959

Evening dress, fall/winter 1950

Evening dress, fall winter 1965–66

В следующем году в Испании началась гражданская война. Баленсиаге пришлось прекратить свою деятельность на родине, и он переезжает в Париж. Располагая весьма ограниченным капиталом, Кристобаль все же открывает свой магазин. Вложив в него все свои сбережения, кутюрье ни разу о том не пожалел: бутик расположился в шикарном квартале больших Домов моды, на авеню Георга V. Чтобы показать первую коллекцию в августе того же года в Париже, пришлось влезть в долги. Зная, что от успеха или провала будет зависеть его будущее в столице моды, Баленсиага работал с фанатическим упорством. А в 1939 г. коллекцию «Инфанты» ожидал триумф, с лихвой вознаградивший всех, кто оказал мастеру финансовую поддержку. Его клиентками стали Барбара Хаттон, Глория Гиннес, Полин де Ротшильд, принцесса Виндзорская, звёзды кино Марлен Дитрих и Ингрид Бергман. Золотые страницы истории Дома были раскрыты. Этому не помешала даже война.

Кристобаль Баленсиага и легендарный главный редактор Harper's Bazaar Кармел Сноу

В оккупированном Париже Баленсиага работал в том же ритме, что и до начала военного вторжения в город. Более того, спустя несколько месяцев после закрытия дела в Испании ему удалось его возобновить и торговать на протяжении всей войны. Рассказывали, что женщины из самых разных стран переходили линию фронта, чтобы купить его платья, которые оказывались изумительным контрабандным товаром.

«Баленсиага – это единственный модельер, который может нарисовать, выкроить, собрать и сшить платье от начала до конца», - говорила о нем Коко Шанель. Его модели сравнивали с произведениями искусства за совершенство линий, сдержанность и загадочность образов и великолепный крой, они были неподвластны капризам сезонной моды. Но при этом Баленсиага великолепно владел ремеслом «от кутюр» — умел создавать модели методом наколки, кроить, прекрасно знал все швы, секреты правильной утюжки и отделки. В каждой коллекции обязательно была одна или две модели, которые он шил собственноручно от начала и до конца. Он кроил так виртуозно, что ткань для модели заказывали с точностью до сантиметра. «Первая примерка костюма от Баленсиаги смотрится точно так же, как третья от любого другого мастера», - утверждала Марлен Дитрих.

Bettina by Henry Clarke, 1950

Gigi by Henry Clarke, 1951

Stella Oakes by Henry Clarke, 1951

Ivy by Henry Clarke, 1953

Ann Sainte-Marie by Henry Clarke, 1955

Bettina by Henry Clarke, 1959

Dovima by Richard Avedon

Elise Daniels with street performers by Richard Avedon, 1948

Photo by Henry Clarke

Photo by Irving Penn

Мастерство Баленсиаги, который, как минимум, одну вещь в своей коллекции изготавливал собственноручно от начала до конца, проявляется здесь в деталях: воротник и рукава скроены так, что не теряют своего совершенства ни при каких движениях

После войны талант Баленсиаги раскрылся в полной мере. Обновленный, воскресающий и раскрепощенный мир требовал новой моды. И он ее получил. 1945-й и 1951-й стали годами творческих прорывов и побед дизайнера. Позже их назовут «революцией Balenciaga». Какие же перемены принесли ветры, созданные великим испанцем? Итак. Какая бы одежда ни создавалась, угол ни при каких обстоятельствах не должен быть острым. Только округлые пуговицы, воротники (он ввел их первым), кромки кружев, вырезы и вообще очертания. Баленсиага не считал себя новатором или экспериментатором — он стремился прежде всего к совершенству, черпая свое вдохновение в прошлом — в искусстве эпохи Возрождения, Средневековья или XVIII веке. В его творениях часто угадывались исторические мотивы. Его модели сравнивали с костюмами на портретах великих испанских художников прошлого — Коэльо и Сурбарана, Веласкеса и Гойи, но при этом они всегда были современными. Интерес к историческому костюму помогал Баленсиага плодотворно работать для театра и кино. В его отношении к одежде чувствовались традиции Испании — строгость и сдержанность, особенно по отношению к телу, которое всегда скрыто одеждой. Баленсиага считал, что гораздо привлекательнее женщина, одетая в платье, которое лишь чуть намекает на то, что скрыто под ним, а не выставляет все напоказ. Баленсиага никогда не использовал фальшивых бюстов и накладных бедер, максимально раскрывая пластические возможности каждого материала. Он всегда отталкивался от ткани и не признавал моделей Диора за «ужасное» насилие над тканью. Каждая деталь (воротник, отворот рукава или карман) была отточена и сбалансирована. Большое значение имел силуэт в профиль — Баленсиага часто делал отлетные спинки, объемные спинки жакетов. Он не любил лишних деталей, отделок, иногда украшая свои модели, особенно вечерние, изысканной вышивкой (например, вышитые болеро по мотивам костюма тореро), почти не использовал ткани с рисунком, но огромное внимание уделял фактуре, часто «сталкивая» в одной модели контрастные материалы. Благодаря ему в моду вошли ратин, букле и твид для пальто и жакетов, тафта в сочетании с бархатом, муар, рогожка, жатые ткани типа клоке.

Коллекции Баленсиага всегда были очень сдержанными и изысканными, «испанскими» по цвету: любимым цветом был черный, его дополняли белый, коричневый и темно-зеленый. Иногда черный цвет сочетался с «драматичным» красным или лиловым, реже встречались бежевый, розовый и желтый. Из украшений — только жемчужные серьги и нитка жемчуга. Костюм дополняли головные уборы, создающие выразительные образы, — шляпы с большими полями, украшенные перьями, крошечные наколки, огромные береты и драпированные капюшоны. На фоне изысканно простых туалетов Баленсиага ярче блистала индивидуальность их обладательницы.
Мастер придерживался концепции, что повседневная одежда должна быть простой и строгой, а вечерняя — роскошной. Его любимые модели — экстравагантные вечерние накидки больших объемов из тафты, под которыми скрывалось облегающее платье-футляр. Еще одна эффектная идея — закрытое спереди вечернее платье с декольтированной спиной. Несмотря на то что Баленсиага часто создавал свои коллекции вопреки общей моде, его идеи становились популярными: в 1950 году он предложил блузы без воротника, в 1954—1955 — узкий силуэт, который назвали «Линия I», в 1955 — узкие платья с туниками, рубашечный покрой рукава, в 1956 — жакеты с объемными спинками «сак» (мешок), в 1958 — линию «ампир», платья с завышенной талией «бэби-долл» и знаменитую «шляпу-коробочку». В 1947 году Баленсиага выпустил свои первые духи «Le Dix» ("Десять"), название которых навеяно номером дома 10 по улице Георга V, где находится Дом моды Balenciaga, в 1949 г. духи «La Fuite des heures», в 1955 г. — «Quadrille».

1958

Кристобаль создал свободно скользящие формы, которые не обтягивали, а задрапировывали фигуру, скрывая ее недостатки. Он представлял свои модели как трехмерную структуру, отдавая предпочтение тонкому сукну и плотному шелку, которые хорошо держат форму. Ввел также в моду круглый ворот, блузки без воротника, рукав в три четверти и приталенные лифы. Его техника год от года становилась все более отточенной, а модели - все проще. "Он основал будущее моды", - сказал как-то фотограф Сесил Битон.

За творческие достижения 12 мая 1958 года он был награжден орденом Почетного легиона. А каким был в жизни этот человек – маг и волшебник на подиуме?

Личность Баленсиаги породила массу легенд и домыслов. Будучи человеком знаменитым, при этом он был совершенно чужд публичности. Крайне редко давал интервью и фотографировался, вообще вел уединенный образ жизни. Только очень малый круг посвященных был допущен к близкому общению с ним. Работал Баленсиага, как правило, молча, и ассистентам приходилось вырабатывать у себя умение желания мастера или даже предугадывать. Следует заметить, что это была для них школа и большинство стали фигурами не менее известными.

За показами своих коллекций Баленсиага наблюдал из-за кулис, но сам на сцену не выходил. С 1957 года он запретил журналистам посещать их (беспрецедентный случай в истории моды), считая, что те могут сформировать неверное мнение покупателей, которые должны полагаться только на собственные суждения. Пресса знакомилась с коллекцией по прошествии восьми недель. Некоторые называли Баленсиагу аскетом, но близко знавшие его люди с этим, наверное, не согласились бы. Говорят, что среди своих он бывал не просто элегантным и раскованным, но и остроумным, подчас до язвительности. Наиболее метким в отношении мэтра является определение «денди-отшельник», данное однажды кем-то из журналистов.

Упорство и страсть в достижении совершенства, нежелание заниматься саморекламой, растрачивать время на светскую болтовню — таков был Баленсиага. Он был очень разборчив и ненавидел дешёвку в любой форме, называя её баскским словом «курси», что означает «грубо», «вульгарно». Баленсиага считал, что «ни один модельер не в состоянии сделать неэлегантную женщину элегантной», и не одобрял тех клиенток, которые заказывали не подходящие для них платья или больше туалетов, чем нужно.

При всей суровости характера Баленсиага помогал начинающим кутюрье и советом, и опытом. У него проходили стажировку такие ныне известные модельеры, как Андре Курреж, Эмануэль Унгаро. Его признаёт своим учителем и кумиром Юбер де Живанши, который в 1952 г. открыл собственный салон как раз напротив Дома Баленсиаги. Эти два мастера оставались друзьями до самой смерти Баленсиаги.

Одежда для Баленсиаги была способом самовыражения, произведением искусства. Массовость готовой одежды переставала делать ее авторской и, по его мнению, убивала Высокую моду. Однако в последние годы деятельности Кристобаль Баленсиага признал важность работы на экспорт и позволил американским промышленникам копировать свои модели для продажи. Но, посетив швейную фабрику в Нью-Джерси, он понял, что его платья нельзя доверять машинам, рассчитанным на массовое производство. Поэтому он, как и многие его коллеги, основал собственную швейную империю.

Поэтому полной неожиданностью для всех стало решение маcтера в 1968 году удалиться от дел. Достигнув 74 лет, после небывалого и длительного успеха во всем мире, он закрывает одно за другим ателье в Париже, Барселоне и Мадриде. Это решение он объясняет тем, что не хочет менять свою концепцию и идти на поводу у новых веяний рынка. Человек, который за всю свою жизнь дал всего лишь несколько интервью, становится настоящим отшельником. Последнее появление мастера на публике произошло на похоронах Коко Шанель, с уроков которой и началась его блестящая карьера.

24 марта 1972 года неоспоримый авторитет для всех великих кутюрье тихо скончался в Валенсии. Вместе с уходом родоначальника Дома начала уходить и популярность марки Balenciaga. Хотя его ученики, открывшие к тому времени собственные бутики, создавали вещи в стиле Кристобаля, но у самой марки не было достойного продолжателя, который смог бы на прежнем уровне править Госпожой Модой.

Возрождение Дома началось только в 1988 году - с появлением нового руководства: Жак и Режин КОнкьер стали хозяевами легендарной марки. Первую коллекцию Дома создал Мишель Гома. Новейшая история Balenciaga начинает стремительно развиваться. В 1993-м Жозефус Мельхор Тимистер становится ведущим дизайнером, а в 1998-м Дом возглавляет Николя Гескьер. У него получилось то, что не удавалось его предшественникам – вернуть марке величие. Она не просто возродилась, но и вновь обрела статус законодателя модных тенденций.

Кристобаль Баленсиага как-то выразился, что, "жизни модельера не позавидуешь, поскольку она скорее собачья". Но он прожил ее так, что заставил всех поверить в то, что она сказка.

http://balenciaga.com/

Кристиан Диор. Человек-легенда / Christian Dior. The Man behind the myth (2005)

Sun, 18 Oct 2009 12:53:04 GMT

Кристиан Диор. Человек-легенда / Christian Dior. The man behind the myth
Документальный фильм (Франция, 2005).
Режиссер: Филипп Ланфранши / Philippe Lanfranchi

Кристиан Диор не только изменил и сделал модной "высокую моду", он противоречил самому образу модельера, принятого в обществе. Этот француз никогда не шел на поводу у своей популярности. Он завоевал мир, благодаря смелому взгляду на женскую элегантность, оставаясь при этом сдержанным и консервативным человеком. Но что повлияло на вкусы Диора? Что вдохновляло его динамичное творчество и принесло потрясающий успех? Детство в Нормандии, вечный образ материнской элегантности, его любовь к цветам искусству и архитектуре? Фильм помогает взглянуть изнутри на тайны человека, ставшего легендой - Великого модельера Кристиана Диора.

Заказать фильм на ozon

Christian Dior

The Little Dictionary of Fashion

This is the bestselling fashion classic now available in cloth-bound special edition. Illustrated with delightful photographs and drawings, this beautiful book is the perfect gift for both the style-conscious and the desperately in need! Christian Dior reveals the secrets of style in his indispensable guide that covers everything from what to wear to a wedding and how to tie a scarf to how to walk with grace.

Купить

Christian Dior: Je suis Couturier - фрагменты из книги Кристиана Диора "Я - кутюрье", много фотографий

Christian Dior and I by Christian Dior

Скачать книгу

TABLE OF CONTENTS

PROLOGUE THE TWO CHRISTIAN DIORS 9

PART I THE BIRTH OF THE MAISON
CHRISTIAN DIOR

I HOW I BECAME CHRISTIAN DIOR 15

H A HOUSE OF MY OWN 26

HI THE NEW LOOK 45

IV AN INNOCENT ABROAD IN THE U.S.A. 59

PART II FROM THE IDEA TO THE DRESS

I THE CREATION OF A COLLECTION 8l

H FROM THE Toile TO THE DRESS 93

m THE BIRTH OF THE COLLECTION 105

IV THE DRESS REHEARSAL Il6

V THE EVE OF THE BATTLE I2J

VI THE SHOWING OF THE COLLECTION 135

VH THE ROMANCE OF CLOTHES 150

PART III INSIDE A FASHION
ESTABLISHMENT

I THE MANNEQUINS 165

H THE CLIENTS 177

IH DOMESTIC EXPANSION 184

IV PARIS TO NEW YORK AND BACK AGAIN 197

V CHRISTIAN DIOR-LONDON 207

PART IV THE ADVENTURE OF MY LIFE

I MY EARLY YEARS 215

H FRIENDSHIP AND FRUSTRATIONS 227

OH PORTRAIT OF MYSELF 243

PROLOGUE

THE TWO CHRISTIAN DIORS

REVIEWERS often describe the authors of memoirs as 'looking back to their pasts." I have never liked this expression; for one thing it suggests that the writer needs to "look back," and for another, it implies that his past is already dead and gone. I should like to say right away that I feel no need to "look back" to my past, and I certainly feel no false nostalgia for it. I am convinced that my finest memories are yet to come, and that even my past is still young and alive. After all, Christian Dior's past is only ten years old, and I confess that to me the most interesting part about it is the turn it may take tomorrow. You will gather from this that there are two Christian Diors; and I am speaking now of Christian Dior, fashion designer, of the Maison Christian Dior, 30, avenue Montaigne, born in 1947. It was in order to tell the truth about the second, ten-year-old Christian Dior that the first Christian Dior decided to write this book. He had already been the subject of quite enough inaccurate discussion, and I felt it was time to let the world know the real facts about him. In any case, I was afraid that if I waited any longer, I might find myself far away from him. Personally, I always find the ears of apprenticeship, when a man is carving out his career, the most exciting part of any autobiography. Unfortunately, once he has left these years behind and entered his period of actual productivity, all too often he can no longer understand and recreate the aspirations of the man he once was.

Alas, the writing of this book has involved me in a completely alien form of expression. I undertook it with many misgivings, and I survey the results without the slightest conceit. Conceit! Some of my readers will smile when they see this and think that since I have written a book concerned entirely with myself and my trade, I cannot convincingly deny ~being conceited. Let me make myself clear. In this book I .shall discuss only subjects which I know at firsthand and can therefore treat with authority. People who are not interested in fashion will not bother to read my book; those who are will find it only natural that I should be the author. I have not voiced my opinion of matters beyond my pen such as abstract art or constitutional reform; to my mind, that would "be real conceit. I am a good deal less confident about my handling of the
problem of the two Christian Diors Christian Dior, the man in the public eye, and Christian Dior, the private individual who seem to get further and further apart. The one who lias the biggest part in this book is the dress designer. Ensconced in a magnificent group of buildings on the avenue Montaigne, he is a compound of people, dresses, hats, furs, stockings, perfumes, publicity notices, press photographs, and, every now and then, a small bloodless revolution made by the scissors rather than the sword whose reverberations extend to all comers of the world. Perhaps I should have concentrated entirely on him, and let nothing of myself come through. But then I would have cheated and deprived my story of all that is personal. For I present a very different sort of picture: I was born at Granville in Normandy on January 21, 1905, to Alexandre Louis Maurice Dior, manufacturer, and Madeleine Martin, housewife. Half -Parisian and half-Norman, I am still much attached to my native Normandy, although I rarely go there now.

I like the simple things of life, such as small intimate gatherings of old friends; I detest the noise and bustle of the world and sudden, violent changes. My fellow ountryman, Gustave Flaubert, defended one of the characters in his novels before a court with the bold words: "I am Madame Bovary." And were Christian Dior, couturier, ever to involve me in a similar situation, I should certainly defend him with my last breath: "I am he!" For whether I like it or not, my inmost hopes and dreams are expressed in his creations.

Carl "Eric" Erickson: изысканный реализм

Thu, 15 Oct 2009 16:43:11 GMT

Рисунки Эрика (1891-1958, настоящее имя Карл Эриксон) находились скорее под влиянием импрессионизма. Можно даже определить их как романтические. Как правило, его иллюстрации исполнены спокойного, гармоничного, почти созерцательного настроения. Эрик умел удивительно точно воссоздать стиль одежды того времени, заостряя впечатление с помощью какой-то характерной детали: шали, шляпки, перчаток, цветка или ленты в волосах. Его манера вскоре стала визитной карточкой Vogue, с которым он сотрудничал на протяжении почти 20 лет.

Carl (Eric) Erickson

In Forty Illustrators and How They Work, author Ernest W. Watson writes, "There is no reason, of course, why the suave delineator of chic femininity, whose drawings for twenty years have given poignance to America's smartest fashion magazine, should not have been born in Joliet, Illinois."

"But it would not be expected. Such graphic sophistication one might insist must emanate from an artist Parisian born and Parisian bred."

"Erickson, as a matter of fact, has lived most of his professional life in France - from 1920, in the early years of his career, until 1940."

"With his wife and daughter he left France several weeks after its occupation by Hitler's legions; taking with him no more of his goods and chattels than could be jammed into a few suitcases."

"However, he had his fortune in his hands; he needed nothing but a brush and a little color to reestablish himself back home."

"Here he was right on Vogue's doorstep ready to continue his monthly contributions which have appeared in that magazine without interruption since 1923."

"He was also within arm's length of national advertisers who at once began to compete for his elegant drawings, as French merchants had done previously."

From Ernest W. Watson's Forty Illustrators and How They Work:

"It was Victor Hugo, I believe, who was asked if the writing of epic poetry were not tremendously difficult. His classic reply, "Easy or impossible!", may appropriately be applied to such drawings as come from Erickson's inspired brush. They give the impression of having sprung to life without suffering the usual labor pains."

"But his performance looks too easy; its nonchalance is deceptive. It is not accomplished without a struggle."

"Erickson, indeed, is a hard-working man, a very serious artist who is usually practicing when not actually performing. For every piece of work reproduced in the magazines he has made dozens of studies. In spare moments he is usually busy drawing or painting from the model - he never draws without a model - and his sketchbook goes with him to the restaurant and the theatre."

"Although few are aware of it, he has done a lot of painting in oil, principally portraits."

"All of which is no denial of Victor Hugo's epigram. Erickson's particular genius is pretty much a gift of the gods, even though he has met the gods considerably more than half way."

"Erikson's line drawings are usually rendered in Wolff pencil, charcoal or chinese ink. This latter comes in cakes or sticks which have to be ground in water in a small mortar designed for the purpose. It will yield a jet black or produce any tone of gray, depending upon the saturation of the mixture."

"Color may be added, as more often than not it is; but the net result is a colored line drawing. [He] is an impulsive worker. Standing at his board, which is tilted at a slight angle, he attacks the paper with a free arm thrust that reminds one of a fencer wielding his foil. The drawing isn't always good. Indeed the studio floor may be littered with innumerable trials before one is certified by that well-known fixture, "Eric".

"There is no such thing as "fixing-up" an Erickson drawing: if it is not right as it first springs directly from his hand, it must be discarded and a fresh attempt made. The artist would no more think of going back to correct an error than would a musician during a concert performance."

Walt Reed wrote about Eric in his book, The Illustrator in America. Reed said that the artist was "himself the personification of his elegant world... [he] wore a bowler and carried a walking stick, and he directly participated in the fashionable life of the international set."

Reed tells us that Eric "dominated the field of fashion illustration for over thirty-five years." That's a pretty remarkable accomplishment, unmatched, I would venture, by any other 20th century illustrator!

Eric became a staff illustrator for Vogue magazine in 1923, and most of this week's scans will be from that publication.

Reed also writes that Eric's "drawings and paintings are authoritative because he knew his subjects and their world; his taste and beautiful draftsmanship reveal him to be an artist of permanent importance."

"Erikson's art is primarily an art of line."

Here's what Fred Smith, an illustrator at the Cooper Studio in it's heyday, had to say about Eric:
"He would draw from the model & a few lines would tell everything. He lived in the building diagonally across from Cooper Studio. We would see him in the early morning. He had a bowler, beautiful clothes, a Chinese chef & a poodle. Sometimes he'd be standing out in the middle of the street at Lexington & 57th directing traffic with a newspaper when he when he was headed for Third Avenue, for his morning martini. He was the ultimate artist -- a magnificent artist. Never sober, but never disreputable in any way. He just led a charmed life. He would come into a bar where all the guys from Cooper's went -- The Venetian. It was just below the studio, on Lexington. He always had a carnation in his lapel. He generally had a walking stick with him. He loved the fights. He would come into The Venetian & demonstrate how Sharkey fought, how Tunney fought, & he would prance around. Everybody would go up to the Waldorf for lunch, & so would he. He had a whistle he'd blow when he got in there, & the waiters would come over & take him to a table. He would have a lot of martinis & eat a little something. He had a certain style that doesn't exist anymore."

Caroline Reboux, 1928

Covers

Photographic style
Beginning in 1930, the covers and the treatment of the illustrations became less fanciful. Carl Erickson set the style for the decade. His drawings anticipated by several decades what other magazines would eventually do. Eric did it in 1932.

The Extent of Eric's InfluenceH
How far did Eric's stylistic influence extend?

Interestingly, the editors of the 1952 Art Directors Annual chose to put the René Bouché piece above and the Eric piece below next to each other on the same page. Yes, they are both fashion illustrations from Vogue, from the same year. But did one artist influence the other? Walt Reed's biography of Bouché in The Illustrator in America doesn't say. However, Eric had already been an important regular contributor to Vogue for years by the time Bouché had his first piece published in 1938 in the magazine's Paris edition. I think its safe to assume Eric must have influenced all of fashion illustration during his time.

Rene Robert Bouche

Jack Potter
"Eric was Jack's favorite artist," Daniel wrote to me in an email the other day. "He told me that from time to time he was called on to do similar work to Eric. I think it was in part because Eric was either too busy or drunk to do the work. And Jack was able to do what was needed."

Bob Peak

http://www.americanartarchives.com/eric.htm

Серые сады / Grey Gardens (1975)

Thu, 08 Oct 2009 02:17:53 GMT

Серые сады / Grey Gardens (1975)
Документальный фильм
Режиссер: Альберт Мэйселс, Дэвид Мэйселс
В ролях: Эдит "Большая Эди" Бувье Бил, Эдит "Маленькая Эди" Бувье Бил
С субтитрами на английском языке

"Oh, it's a sea of leaves. If you lose something you can't find it again. It drops to the bottom…"

Arguably the most complex and controversial work in the storied career of cinema verite pioneers Albert and David Maysles is this intimate study of Edith Bouvier and “Little” Edie Beale, two relatives of Jackie Kennedy Onassis secluded in a dilapidated estate in the Hamptons. Detractors may cite it as a watershed in unleashing the documentary medium’s most exploitive tendencies, and draw a damning line connecting this “reality” expose of the sordid lives of two pseudo-celebrities to its legions of modern television progeny. However, one attribute that sets the film miles apart from its successors is its non-linear, fugue-like narrative structure, in which time seems to stand still and the same day seems to be lived over and over with slight variations, emblematizing the experiences of both mother and daughter. The film is a masterpiece of editing, weaving over a hundred hours of footage to create a world that is hermetically sealed while containing dozens of fragmented moments reflecting two lifetimes of recycled memories and shattered dreams. The surreal outcome – perhaps inevitable given the subjects’ remove from reality – further conflates the film’s status as both documentary and fiction. The Maysles’ draw attention to their own active role as documentarians (as well as instigators) of the daily drama being played out between Big and Little Edie, while fulfilling Edie’s long-deferred dream of stardom. Their self-reflexive veracity only raises further questions about the methodology of this documentary, as well as that of all others.

The Beales of Grey Gardens (2006)
Документальный фильм
Режиссер: Альберт Мэйселс, Дэвид Мэйселс
В ролях: Эдит "Большая Эди" Бувье Бил, Эдит "Маленькая Эди" Бувье Бил
Без перевода

The 1975 cinema vérité classic Grey Gardens, which captured in remarkable close-up the lives of the eccentric recluses and cousins to Jackie Onassis, Big and Little Edie Beale, in their decrepit East Hampton mansion, has spawned everything from a midnight-movie cult following to a Broadway musical remake an upcoming Hollywood adaptation. Now, Albert and David Maysles have revisited their landmark documentary with a sequel of sorts, culled from hours of never-before-seen footage recently found in the filmmakers’ vaults.

The Grey Gardens' Ladies: один раз в год сады цветут

Wed, 07 Oct 2009 04:02:24 GMT

Если бы Большая и Маленькая Эди не были родственницами Жаклин Кеннеди, судьба двух затворниц из усадьбы "Серые Сады" (Grey Gardens), возможно, никому не была бы интересна. Они были именно тем, кем были: аристократками Нового Света, членами высшего нью-йоркского общества, щедро одаренными красотой, талантами, деньгами. И ушли из этого общества, чтобы за 25 лет забвения и одиночества создать свой причудливый мир из фантазий и сожалений.

Эдит "Большая Эди" Бувье Бил /Edith "Big Edie” Bouvier Beale (слева) и Эдит "Маленькая Эди" Бувье Бил / Edith "Little Edie" Bouvier Beale (справа)

Edith “Little Edie” Bouvier Beale

Скан статьи из журнала L'Officiel.
Автор: Серафима Чеботарь sugneddin
Оригинал здесь

Семья Бувье

Edith “Little Edie” Bouvier Beale. - Маленькая Эди

Маленькая Эди в качестве манекенщицы на показе мод в Ист-Хэмптоне

"Все готово для дебюта": фотография юной дебютантки в The New York Times

Маленькая Эди, 1935 г.

East Hampton, 1951

Две Эди

East Hampton, 1951

Little Edie and her friend Eleanor Maloney in 1933, East Hampton.

East Hampton, 1940 with Spot

1938 on the stoop of Grey Gardens with Spot

East Hampton, 1951

Стихи Маленькой Эди, посвященные матери

Фелан Бил сообщает Эдит о сокращении денежного пособия

Big Edie
Photo: Henry Benson, 1971

“My wife and I drove out to Long Island in 1971, as I had seen a small article about an eviction notice for Jackie Kennedy’s relatives. I knocked on the door. Finally I heard a ‘Yoo-hoo’ coming from an upstairs window. Daughter Edie let me in. Her mother, Edith, came down for the first time in eighteen months, looked around, and said to her daughter, ‘Edie, you haven’t been doing the dusting.’ This was three years before the Maysles documentary and almost a year before Jackie visited and had the house cleaned up. In this photograph, Edith sits in front of her portrait as a young woman.” - Harry Benson

1971. The first pictures of the Beales taken in the squalor. There are very few, if any, pictures taken during the years in between the good times and the 1970s. So for thirty years, the two lived totally reclusive lives, mostly in bed. What did they do all those years? Family visited infrequently – apparently the grandchildren saw their grandmother just a few times. The HBO movie tried to tell the story of before and after – but not much was said of the many long years in between. And – the Maysles filmed for only six short weeks – all the pictures come from such a short time of history in so many, many years. What a sad existence. This picture is in the living room looking at the back yard.

1075 - After the big clean up - the yellow bedroom where most of the action in the Maysles documentary took place. The two ate, lived, and slept here. To Edie’s left you can see the hot plate on her bed where she made her meals. So appetizing! Big Edie shows herself as a beautiful debutante in the picture.

From the documentary – in this famous scene – a cat goes to the bathroom on Big Edie’s portrait and she thinks that is so funny!!! Through that door is a large closet that connects to another bedroom. This room is actually very very small.

Две Эди и братья Мейслесы

Real life. During the long, cold winters, the two woman stayed mostly in bed wrapped in their coats – there was no heat in the house, nor was there running water for years. Notice Big Edie admiring herself in the mirror.

There are said to be 5 bedrooms in Grey Gardens – not sure if that is correct though. But I think this may the boys original bedroom, the clue I am going on is it appears to be the same chest in the next picture – but there is no mirror in this picture. Plus the terrible roof damage looks the same in a following picture.

A very rare picture of Little Edie, all dressed up and away from Grey Gardens. Here she is at the wedding of a friend, and reportedly she sang at the wedding!

Похороны Большой Эди

After Little Edie left Grey Gardens, she lived in NYC for a while, then Florida, she then moved to Montreal to learn French, then lived for a while with her nephew in California, and finally settled back in Florida – where her brothers had begged her and her mother to go 30 years before. She looks so happy here, so normal – and so clean! In Florida she swam every day and her nephew said she must have had friends for she talked on the telephone for hours. She was happy everyone says. She lived for 23 years after leaving Grey Gardens and died in 2002 at the age of 84.

Поместье Grey Gardens

Фан-арт: Серые Сады в 1936 году и в 1972. Почувствуйте разницу

Особняк Серые Сады, фото 1972 г.

A 1975 documentary captured the eccentric lives of Edith Bouvier Beale, known as Big Edie, and her daughter, Little Edie, in Grey Gardens, the filthy, dilapidated mansion they occupied in East Hampton.

After Big Edie died in 1979, Little Edie sold the house to Sally Quinn and Benjamin C. Bradlee, who undertook a massive renovation. These photographs, which have never been seen by the public before, were taken by a photographer hired by Ms. Quinn at the time she and her husband purchased the house, in order to capture the extent of the decay.

Thirty-four years after a documentary film introduced the world to Grey Gardens and its eccentric occupants, a new movie on HBO is again casting light on the legend of this East Hampton property. In 1979, when this photo was taken, Sally Quinn, the writer and Washington hostess, and her husband Benjamin Bradlee, former editor of The Washington Post, purchased the property, which had fallen into complete disarray, and set out to restore it to its earlier splendor.

This never-before-seen shot shows a sunroom with doors leading outside, where years of neglect had hidden the low grey cement walls that gave Grey Gardens its name.

Ms. Quinn says that when she pressed a key on this piano in the living room, the whole thing collapsed and fell through the floor.

Among the debris Ms. Quinn and Mr. Bradlee found in their house were the corpses of cats and skulls of raccoons. Here, scattered seashells and piles of books occupy one of the ten bedrooms.

The bedroom used by Little Edie after her mother died. A single light bulb hangs in a bird cage above the bed.

Upon seeing the house's state of disrepair, Mr. Bradlee failed to share his wife's enthusiasm. "I wasn't sure I wanted to buy the house," he said. "There were 52 dead cats in it, and funeral arrangements had to be made for each one." Above, the master bedroom, which had been used by Big Edie.

Above, a small bedroom with a porch that has views of the ocean.

A detail from the master bedroom used by Big Edie. Today, the home is a summer residence for Ms. Quinn and Mr. Bradlee and has become a destination that guests routinely describe as "magical." Lauren Bacall, a friend of the Bradlees, says she has many fond memories. "It is a happy house," Ms. Bacall said. "There is life there."

A rough sketch of the floor plans, created by a fan of Grey Gardens. The first floor starting from the left shows the dining room, center entry hall, living room, solarium. Upstairs layout is at front right. The yellow bedroom where the Edies lived during the Maysles documentary is on the left side, back room on the floor plan. The pink bedroom attached to the sunbathing deck is the room on the right side, back.

Lois Wright paints the Beales

Beale, Edith Bouvier Beale, and Lois Wright in 1962

Их образ до сих пор вдохновляет не только дизайнеров, но и представителей других творческих профессий: о них выходят книги, пишут песни, в 2006 году состоялась премьера невероятно успешного мюзикла «Серые сады», а в апреле 2009 года вышел художественный фильм, где двух Эди блестяще сыграли Дрю Берримор и Джессика Ланж.

Кукла, изоражающая Маленькую Эди

Кадры из фильма "Серые Сады" (2009)

Дрю Бэрримор на премьере "Серых Садов"

Garden State

For fall, designers are offering up elements of Little Edie Beale’s eccentric style, including distinctive prints and layering pieces.
The Beale Deal

In HBO’s upcoming "Grey Gardens" film, which debuts on April 18, any initial surprise about how Drew Barrymore’s California clip has melted into a Long Island cum-New England drawl disappears. You lose sight of the fact that Barrymore and Jessica Lange (as Little Edie and Big Edie Beale) packed on the pounds with the help of pads and prosthetics is that or isn’t it Lange’s actual dangling underarm fat? (It isn’t; those prosthetics are good.) Even the faux Grey Gardens house itself, located not in East Hampton but Toronto, is practically a pitch-perfect rendition of the original’s grubby feline-filled squalor—littered with cat-food cans with period correct labels. And one of the most integral parts to remaking the famed 1973 documentary by Albert and David Maysles is the fabulous fashion. For this, audiences have Brooklyn-based costume designer Catherine Marie Thomas to thank. "This has been so different from my other jobs," says Chicago native Thomas, whose other credits include "Kill Bill," "27 Dresses" and "A Prairie Home Companion." "My job was really about helping those two ladies actually feel like the characters. The other movies were more an external, aesthetic thing." And, indeed, Uma Thurman without her bumblebee yellow flight suit would still have been a kick-ass karate killer, but Barrymore-as-Little Edie without the head wraps and eccentric, deconstructed style? You can’t separate the character from her look. To a certain set of "Grey Gardens" devotees, Little Edie is as much a fashion icon as her first cousin Jackie Kennedy.

In fact, the biggest challenge in tackling the documentary was "getting over the expectations," Thomas notes, "not just of ourselves but the people who love ‘Grey Gardens’ and the fashion industry. You’re recreating iconic people. [The style] has been covered so many times and in so many different ways by designers." There’s a twist to the HBO edition, however—like Scott Frankel’s 2006 musical of the same name, the movie also looks to the decades before the Maysles brothers began filming in 1973. Director Michael Sucsy cuts the later scenes, often lifted straight from the documentary, with moments from the Thirties, Forties and Fifties to explain how the Beales ended up a mother-daughter duo living in ragtag isolation. And at the privileged start, they’re utterly glamorous.

"We looked at Nancy Cunard and Cecil Beaton photographs from that era," says Thomas, adding that she had full access to Sucsy’s enormous trove of photographs of the Beales, compiled from years of research. One snapshot in particular caught her eye. "Little Edie was wearing a silk charmeuse gown, with a zipper up the front and a hoodie," Thomas recalls. "We thought, what an amazing metaphor for her because the hooded gown and the zipper were incredibly progressive for the Thirties. This woman was so ahead of her time even when she was 18." Barrymore wears a replica of that very dress in a party scene at Grey Gardens, when she’s soft-shoeing it with Lange, who, as the elder Beale, is decked out in a dazzling persimmon velvet robe over a palazzo-pant onesie.

Robes are, in fact, what Lange wears in the majority of the movie. She spends the early years clad in gorgeous chinoiserie embroidered kimonos. "Jessica had more of a bohemian feel," says Thomas. "Everything was a little looser, a little more flowy." And those outfits made for an easy—and symbolic —transition to the Seventies period when Big Edie is mostly bedridden and dressed in bathrobes. Lange, Thomas adds, "abandoned all the confining undergarments of the period because Big Edie was so free."

Though many of the costumes, culled from various vintage shops like New York Vintage and Stella Dallas in Brooklyn, are merely Grey Gardens-inspired, a handful of looks are virtual knock-offs from the documentary. These include the black sweater and panty hose ensemble Little Edie sports while dancing to a peppy Virginia Military Institute march with an American flag in hand, and the brown skirt she wears upside down while in the garden. Thomas even had brooches and a simple blue sweater vest recreated for the film. And then there’s Little Edie’s floral brown and yellow maillot—Barrymore’s is the same print as the original. "We were lucky that a fan of ‘Grey Gardens’ had collected that bathing suit," Thomas says.

Thomas also paid plenty of attention to Little Edie’s wacky DIY sensibility. Case in point: the crochet skirt Barrymore wears in a later scene, which eagle-eyed viewers will notice first appears in the movie as a tablecloth. "She had an incredible, unique way of looking at things," says Thomas. "It’s genius how she knew how to manipulate things." Little Edie had a particular obsession with working everything from towels to that blue sweater vest as headdresses to hide her hair loss. "They were her own form of expression, like putting on a wig everyday."

Those head wraps provided some of the toughest dressing moments. "Every time you put a scarf on Drew’s head," Thomas says, "it would affect the prosthetics. She had, like, 30 different pieces on her face and anytime you wrapped anything on her head, it would either pull them back or crunch them forward so you’d end up with a weird Cro-Magnum brow."

That wasn’t the only difficult part of the shoot for Thomas. Like the Maysles brothers who wore flea collars around their ankles while filming the documentary—Sucsy comically depicts this on film—she had her own occupational hazards. "I was on nasal steroids, my eyes were breaking out," says Thomas. "I wouldn’t trade it for anything else, but it was a nightmare." The costume designer, it turns out, is allergic to cats.

source

Ann Whitney (left) and Hollis Resnick in the Northlight Theatre production of "Grey Gardens"

Photo by Mia Makila

Harper's Bazaar's Big and Little Edie: Lauren Hutton and Mary-Kate Olsen
From Harper's Bazaar, by Peter Lindbergh, on October 2007

Grey Gardens fashion spread & article from BON Magazine

...и Сара Джессика Паркер на съемках продолжения "Sex & The City" вполне отчетливо смахивает на Маленькую Эди!

Spring/Summer 2008 John Galliano

Коллекция, посвященная "Little Edie"
Смотреть полностью тут и тут

Сумка "Little Edie" by Marc Jacobs

Ссылки:

http://www.edithbouvierbealeofgreygardens.com/

http://greygardensnews.blogspot.com/

http://www.greygardens.com/

Edith Bouvier Beale, Jr. - биографическая статья в Википедии

Grey Gardens (1975)

A Return to Grey Gardens - from New York Magazine, 2006

The Secret of Grey Gardens - From the January 10, 1972 issue of New York Magazine.

Albert Maysles on Grey Gardens

A Pictorial History of Grey Gardens - очень много фотографий

The Real Women of 'Grey Gardens' - LIFE

Little Edie, fashion icon

An Eye For The Ghosts Of Grey Gardens - Lois Wright paints the Beales

Obituary: Edith Bouvier Beale

Penelope Tree: Hot, Hot, Hot, Smart, Smart, Smart!

Wed, 30 Sep 2009 20:12:44 GMT

Richard Avedon once said of her, "Penelope is never only of today. To each gesture she brings a sense of all the things that have ever interested her, out of this she invents every moment a new little role for herself which she plays with devastating humor ... she is a delight." Her best talent may have been for being original, according to famed photographer David Bailey: "Penelope Tree is the most original model there's ever been. She's the most original-looking girl I've ever seen."

Penelope Tree (born 1950) is a former Anglo-American model.

She was the only child of Marietta Peabody Tree, a socialite and Democratic political activist, and Ronald Tree, a bisexual journalist, investor and MP. Tree is a great-granddaughter of American retailer Marshall Field and of American educator Rev. Endicott Peabody.

Tree's family objected to her career as a model, and when she was first photographed at the age of 13 by Diane Arbus, her father vowed he would sue if the pictures were published.

Cecil Beaton also photographed Tree's elfin face, one that made "The Tree" a match for "The Twig" in the 1960s. By the time Diana Vreeland sent her to Richard Avedon, she was seventeen and her father had relented. David Bailey described Penelope as 'an Egyptian Jimminy Cricket". In 1967, she moved into Bailey's flat in London's Primose Hill neighbourhood. It became a hang-out for spaced-out hippies during the "Swinging Sixties" who, Bailey recalled, would be "smoking joints I had paid for and calling me a capitalist pig!" In another famous quote, John Lennon, asked to encapsulate Tree in three words, called her, "Hot, Hot, Hot, Smart, Smart, Smart!" She has been extensively compared to The Beatles for inspiring the swinging 60's movement and for galvanizing a generation of young American females. Scars from late-onset acne ended her career in the early 1970s: "I went from being sought-after to being shunned because nobody could bear to talk about the way I looked."

In 1974, Bailey and Tree split up and she moved to Sydney, Australia. She appeared in the British comedy film The Rutles in 1978. She is the half-sister of US author Frances FitzGerald and a niece of former Massachusetts governor Endicott Peabody.

She has been married twice, once to the South African rock musician Ricky Fataar (who was a member of The Flames, The Rutles, and the Beach Boys). She has two children, Paloma Tree Fataar (a graduate of Bard College and a student of Tibetan Buddhism and music), and Michael, by her second marriage.

She currently works for Lotus Outreach, a charity which works in Cambodia in partnership with local grassroots women's organisations to give girls from the very poorest families the wherewithal to go to school.

DIANE ARBUS, PENELOPE TREE IN HER LIVING ROOM, 1962

"Tree was 13 when the legendary photographer Diane Arbus came across her - she cannot recall how - and photographed her for a feature for Town & Country magazine. She groans. 'It was torture, the whole thing. Now I know why everyone in her pictures looks like they do - because they have had to spend three hours with Diane Arbus staring at them.' It was a broiling August day, she was dressed top-to-toe in riding gear and told to lie down in a field. 'Now I know what she was trying to get: spoilt rich kid looking absolutely desperate in her own native habitat,' she says. When her father saw the images he was hopping mad and forbade them to be used."

Penelope Tree
HER SWINGIN' '60s CREDENTIALS: Another of the great British models of the '60s, Penelope rivaled Jean Shrimpton and Twiggy as London's favorite fashion face 'n' figure.

BIRTH: She was born in '50, so like any of the other underage Swingin' Chicks of the '60s, including Angela Cartwright and Anissa Jones, she was under twenty all decade long.

IMPACT ON THE '60s: While the name isn't as instantly recognizable as Twiggy's, Penelope Tree was still a powerful presence on the fashion scene in the '60s. Playboy mentioned her in the magazine's year-end roundup of '68 events, presented in a Judith Wax poem entitled "That Was the Year That Was" in January '69. Here's Penelope's stanza, with a reference to Twiggy and her manager/lover, Justin de Villeneuve:

"Penelope hath frightened stare
And nests of robins in her hair
'Twas Villeneuve caused Twig to be,
But only Vogue could make a Tree."

CAREER IN THE '60s: She came from a rich and traditional English family who didn't appreciate her rebellious decision as a young teen to become a model. Her father was a multimillionaire, and her mother Marietta was the first woman delegate to the United Nations, and she had many powerful and famous friends in politics. The legendary photographer Diane Arbus discovered Penelope when she was only thirteen, and her outraged parents promised a lawsuit if pictures of her were published. She didn't make it into a magazine (Mademoiselle) until '65, when she was fifteen. At seventeen she met with Vogue editor Diana Vreeland. Penelope herself said that she first encountered both Vreeland and photographer Richard Avedon at the Black and White Ball thrown in late '66 by Truman Capote. Supposedly some of the Vogue editors thought she was too gawky and plain, but Avedon saw the strange beauty within her. According to Michael Gross's Model: The Ugly Business of Beautiful Women, Avedon knew Penelope was a rare find: "She's perfect," he declared, "don't touch her." Avedon then shot her for Vogue, and her rep spread around the world. By this time her family relented in their opposition. Penelope was on three Vogue covers during the decade.

CAREER OUTSIDE THE '60s: She quit modeling in the early '70s, with stories of a strange skin disease possibly explaining her sudden disappearance. She is listed in the credits of the '78 spoof on the Beatles called The Rutles: All You Need Is Cash. In that movie, her husband, Ricky Fataar, played Stig, "the quiet one," and Penelope played his wife. She had no lines but got some screen time in fab fashions walking next to her husband. Penelope made some kind of contribution to the 1996 Mantra Mix CD, which was created in Australia to benefit Tibet, she's listed as an "assistant."

TALENT: Richard Avedon once said of her, "Penelope is never only of today. To each gesture she brings a sense of all the things that have ever interested her, out of this she invents every moment a new little role for herself which she plays with devastating humor ... she is a delight." Her best talent may have been for being original, according to famed photographer David Bailey: "Penelope Tree is the most original model there's ever been. She's the most original-looking girl I've ever seen." Still, there's no evidence of any acting, musical, or otherwise creative talent, unlike Jean Shrimpton and Twiggy, both of whom at least attempted movie careers and wrote books.

HER '60s LOOK: "The face of the decade" she was called by Women's Wear Daily. Photographers loved her, so she must've been doing something right. She had a face like a doll, at once young and innocent but with a scary force behind the eyes, amplified by her sometimes extreme makeup and her reluctance to ever smile in any photo we've ever seen of her. In the book The Sixties: A Decade in Vogue, she explained her exaggerated makeup: "I started it all at thirteen, I think to annoy my friends' parents." Starting with that kind of anti-establishment attitude, she was a perfect reflection of what was going on in the late '60s, and her unconventional looks symbolized and reflected the strangeness and nonconformity of the times. So different was her makeup, Jean Shrimpton said, "Her style is almost science." Weird science, that is: Penelope once shaved off her eyebrows because she wanted "to look more like a Martian than I already did." Tall and gangly, she was another of the bone-thin models who were all the rage in the swingin' '60s. David Bailey described her as being an "Egyptian Jiminy Cricket." Penelope stood 5' 10" and at that height was on par with Jean Shrimpton, plus she was some four inches taller than Twiggy. Penelope was often shown in bizarre settings, sometimes as a mythic figure or a wood nymph. In Radical Rags, Fashions of the Sixties, she explained her unique poses and why the public can't emulate her look: "You can't look like Vogue. It doesn't want you to. It just wants to show you what individuality is." Later Penelope admitted that she was anorexic throughout her modeling career in order to maintain that waif-like body.

LIFESTYLE: In '67 Penelope met David Bailey in the Vogue offices and soon moved in with him. Bailey, of course, had already enjoyed a passionate early-'60s romance with Jean Shrimpton and was married at the time to Catherine Deneuve, whom he wouldn't divorce until '70. Supposedly Catherine could see what was coming: One story has it that when she saw a photo of Penelope, she told her husband Bailey that he was going to fall in love with her. He did, and he and Penelope got a house and painted one of the rooms black and another one purple. Supposedly Penelope installed a UFO detector, and the place was often filled with various hippies and radicals. She and Bailey broke up in '74, and she left for Australia. Penelope later married rock musician Ricky Fataar, who briefly joined the Beach Boys and contributed several songs to their Holland LP in '72. She married again and has two children, Paloma and Michael.

EXTRAS: Penelope's mother was considered a legendary beauty, and she had passionate affairs with director John Huston -- who called her "the most beautiful and desirable woman I have ever known" -- and Adlai Stevenson ... Penelope's mom hobnobbed with the social elite of Europe and America and had homes in Europe, New York, and Barbados ... Penelope's father, Ronald Tree, was a member of British Parliament, Penelope's sister, Frances Fitzgerald, was a writer who won the Pulitzer Prize for Fire in the Lake: The Vietnamese and the Americans in Vietnam ... the U.K. band Felt had a song in '83 called "Penelope Tree," but the composer said it wasn't about her, he just liked the name ... here are those lyrics, just in case:

"I didn't want the world to know, that sunlight bathed the golden glow, loneliness is like a disease, triggers off my sense of unease, I was lonely until I found the reason, the reason was me
Oh, Penelope Tree...
Why don't you just enter the night, why don't you just do what you like, loneliness and all that heartache, that's something I just can't take, you've got your head on back to front, that's easy, so easy for me, oh that's easy for me, you know that's easy for me...
Oh, Penelope Tree
Hey tell me why are you so scared, it's like the beginning go there, gold mine trash seeks brave dark warrior, what are we doing, why are we here, why must we die? Oh no no no, that's easy, so easy for me"
... some of the information on this page comes from San Francisco's own Tara Pollard."

"Penelope was probably the most widely known and successful model of the sixties - due, in part, to her liaison with David Bailey. She comes from one of those grand, rich, old Anglo/American families and has many eminent forebears. I met her first in Barbados when I was commissioned to photograph her father's palatial house, Heron Bay. She was about fifteen at that time and already gave promise of being a great beauty. Subsequently, I spent many happy weeks staying with her parents in their splendid town house on 79th Street, New York, and came to know the family well. On one occasion I can remember Penelope appearing for dinner in a mini-skirt made entirely of foxes' brushes (tails) and she seemed perplexed by her father's expostulations - he was a former Master of Foxhounds. Penelope was perhaps the first to combine successfully the role of society beauty and working model. Shown here with her grandmother, mother and sister, it is apparent from where Penelope inherited her outstanding looks." - Photographer Patrick Lichfield

By Richard Avedon

Photographed by Cecil Beaton, 1967

Richard Avedon

Penelope with her family

By Richard Avedon

It Girl, Penelope Tree, photographed by David Bailey for Vogue, February 1969

T for Tibet

Clockwise from top left: Veruschka, Penelope Tree, Kate Moss, and Twiggy, all photographed in London by David Bailey. Styled by Michael Roberts; Moss styled by Mouchette Bell.

Four Faces of London
by Nicholas Coleridge
September 2008

What is it about London girls? Not that the four iconic models in this David Bailey portfolio are all Brits, but together they sum up five decades of London cool. Photographed in outfits designed by Christopher Bailey (no relation) for Burberry, created specially for this V.F. shoot, they exude the uncompromising individual quirkiness that’s been the hallmark of London from the days of Carnaby Street, Pop art, and Mary Whitehouse to those of Topshop, Britart, and Amy Winehouse. The antithesis of the cookie-cutter Eastern Europeans who trudge today’s global catwalks, or the sleek late-80s supermodels—Cindy, Linda, Christy—they transcended the anonymous-model genre to become personalities in their own right.

Veruschka, born Vera Gräfin von Lehndorff-Steinort into a noble family in East Prussia, may be the industry’s first modern, high-recognition face. Her brief appearance in Blow-Up, Michelangelo Antonioni’s 1966 cult film based on David Bailey’s Beatnik milieu, was called by Premiere magazine the sexiest scene in cinema history. That same year she did her first shoot wearing nothing but body paint. This month Assouline is publishing Veruschka, a limited-edition book that distills her legend. Penelope Tree, the daughter of journalist and M.P. Ronald Tree and American socialite Marietta Tree, after being spotted by Diana Vreeland and championed by Richard Avedon, gravitated to London, to the studio—and quickly the bedroom—of Bailey. Her doll-like features, gangly figure, and nonconformist attitude (she once shaved off her eyebrows “to look more like a Martian”) earned her the drooling admiration of the Beatles generation. Because she has seldom been seen smiling for the camera, her portrait here is historic. Twiggy, born Lesley Hornby in the London suburb of Neasden and known for her big eyes, long fake eyelashes, and tiny waist, epitomized 60s Swinging London, just as Kate Moss from Croydon epitomizes the city over the past two decades. Groover, designer, serial rock-star girlfriend, she’s currently Britain’s most recognizable woman, after the Queen and Victoria Beckham.

source

Photographed by Patrick Demarchelier for US Harper's Bazaar Sept. 2001.
Model: Angela Lindvall as Penelope Tree

Natalia Vodianova as Penelope Tree

Gisele Bundhen as Penelope Tree

Unknown author

A David Bailey interview where he talks about Penelope:

BAILEY: I can tell you this: size doesn't count. It got better, too. There were a few in between, by the way. I remember Catherine saw some pictures of Penelope Tree by Avedon in American Vogue, and she said, "You're gonna run off with this woman." Which was odd because I didn't even know who Penelope Tree was.

But you did run off with Tree. And wasn't she 17 years old?

BAILEY: Well, I was only 30—or something like that. Yes, Penelope was 17, but mentally she was 35. I mean, Penelope was very grown up—really sophisticated.

Was she a similar kind of phenomenon as Twiggy?

BAILEY: Penelope was more than Twiggy. Twiggy was like the Monkees, the Beatles. Penelope kind of started all that "Flower Power." And she wore the shortest miniskirts I've ever seen.

Wasn't she aristocratic?

BAILEY: Yes, and she was a real rebel. But I didn't do such great pictures of Penelope. Somehow I couldn't. Avedon did great pictures of Penelope—really great pictures. But I guess Penelope's still my best friend, along with my wife and a couple of guys. I see her at least once a month.

How did you meet her?

BAILEY: Vogue called me up and said, "We're photographing this very aristocratic girl called Penelope Tree, and we don't want any of your nonsense." What a stupid thing to say. It was like a red rag to a bull. If they hadn't said anything, I might not have noticed. But because they said it I thought, "My God, now I'm really interested."

Was she as bright as they say?

BAILEY: Bright, bright, bright, bright. I think the first conversation we had was about T.S. Eliot. And it didn't stop for eight years.

What was it about her look that made her right for that time? Why did she hit the way she did?

BAILEY: In a way, Penelope was New York's revenge on London. It was sort of, "We can shock too." Vreeland discovered her at Truman Capote's Black-and-White ball. Actually, I think Guy Bourdin was the first one to take pictures of Penelope, then Avedon. And it went from there.

How happy were her parents to see you coming?

BAILEY: Her mother hated me. But her mother was a horrible woman. Marietta Tree, my God, what a bitch! She was a complete phony, a fake, a snob,... the worst!

Do you think that made you more attractive to Penelope?

BAILEY: I think she liked it that I didn't like her mother, in a funny sort of way, because I remember when I went to collect Penelope, her mother opened the door and said, "She's not going to London with you." And I said, "Oh, all right." Then I said, "You know, it could be worse; it could be a Rolling Stone." And she laughed. So we sort of had a standoff. Anyway, Penelope and I flew off to London, leaving tear-stained Marietta Tree on the doorstep of her mansion.

Didn't she give up Sarah Lawrence for you?

BAILEY: I think Penelope would have given up Sarah Lawrence anyway. In a way, she was sort of an intellectual cripple. She wanted to write like Dostoevsky straight away. She was too self-critical... she wanted to start there and not work up to there. Which paralyzed her. I think some people get paralyzed because they're too bright. It's best to be a bit stupid like me and not know that you're not any good. Nobody's any good at the beginning. But unlike Shrimpton and Deneuve, Penelope was fantastic in terms of style—avant-garde. When she was 19, they offered her the editorship of Italian Vogue. Penelope was out there! You should have seen her father's face when she walked out with a skirt made of raccoon tails, and her knickers below her skirt! But Penelope's father was great. He once said, "We're almost the same because we're so far apart that the circle's almost complete." But Penelope was something special. I think she changed a generation of young American girls.

David Bailey's Interview - продолжение, на 10 страницах

A rare interview with Penelope Tree, 2008

Биографическая статья в Википедии

No Regrets: The Life of Marietta Tree. - book reviews

Fashion: After the Twig, the Tree? - TIME, 1967

Flavia de Oliveira as Catherine Deneuve, Greta Garbo and Jerry Hall

Mon, 28 Sep 2009 18:49:08 GMT

Divinas Melenas Photographers: Pascal Chevallier, Mario Sierra and Mario Gómez Model: Flávia Oliveira

Catherine Deneuve - Belle Dame - Photo: Mario Sierra - Model: Flavia de Oliveira

Dandy de Altos Vuelos (Greta Garbo) Photographer: Pascal Chevallier Model: Flávia Oliveira

Disco Winter by Mario Gómez

Movie Quotes

Fri, 25 Sep 2009 23:35:58 GMT

"Great movie quotes become part of our cultural vocabulary. When you consider that any phrase from American film is eligible, you realize this is our most subjective topic to date. We expect nothing less than a war of words as we reignite interest in classic American movies."

Jean Picker Firstenberg,
Director and CEO, American Film Institute

SELECTION CRITERIA

AFI distributed a ballot with 400 nominated movie quotes to a jury of over 1,500 leaders from the creative community, including film artists (directors, screenwriters, actors, editors, cinematographers), critics and historians.

Jury members were asked to choose up to 100 movie quotes from a comprehensive list, including entries such as "Here's lookin' at you, kid" (CASABLANCA), "Frankly, my dear, I don't give a damn" (GONE WITH THE WIND), "Why don't you come up sometime and see me?" (SHE DONE HIM WRONG), "May the Force be with you" (STAR WARS), "Houston, we have a problem" (APOLLO 13), "Snap out of it!" (MOONSTRUCK), "You can't handle the truth!" (A FEW GOOD MEN), "I'll be back" (THE TERMINATOR) and "Show me the money!" (JERRY MAGUIRE).

Due to the extensive number of memorable movie lines in American film, jurors could also write in votes for up to five quotes that may not already appear on the ballot.

Jurors were asked to consider the following criteria in making their selections:

MOVIE QUOTE
A statement, phrase or brief exchange of dialogue spoken in an American film.* (Lyrics from songs are not eligible.)

CULTURAL IMPACT
Movie Quotes that viewers use in their own lives and situations; circulating through popular culture, they become part of the national lexicon.

LEGACY
Movie Quotes that viewers use to evoke the memory of a treasured film, thus ensuring and enlivening its historical legacy.

*AFI defines an American film as an English language motion picture with significant creative and/or financial production elements from the United States. Additionally, only Movie Quotes from feature-length American films released before January 1, 2004, will be considered. AFI defines a feature-length film as a motion picture of narrative format that is typically over 60 minutes in length.

INTERESTING FACTS ABOUT THE BALLOT

Chronologically, the ballot spans from 1927, with the first full-length sound film, THE JAZZ SINGER: "Wait a minute, wait a minute. You ain't heard nothin' yet!" to 2002 and "My precious" from THE LORD OF THE RINGS: THE TWO TOWERS.

CASABLANCA has seven quotes in AFI's ballot, making it the most represented film.

THE WIZARD OF OZ is the second most represented film with six quotes.

Humphrey Bogart has 10 quotes on the ballot, the most represented male actor. Al Pacino and the Marx Brothers follow with six quotes each and Tom Hanks, Robert De Niro, James Stewart, Woody Allen and Jack Nicholson are all represented with five quotes each. Funnymen Peter Sellers and Mike Myers each have four quotes represented.

Bette Davis, Greta Garbo, Judy Garland and Vivien Leigh each have four memorable movie quotes on the ballot.

Billy Wilder is the top represented writer with 13 quotes, some co-written with I.A.L. Diamond, Charles Brackett and Raymond Chandler. Frances Ford Coppola has nine quotes represented, with seven coming from THE GODFATHER Trilogy. Mario Puzo, Coppola's collaborator on THE GODFATHER trilogy, has a total of eight quotes. Julius J. Epstein, Philip G. Epstein and Howard Koch each have seven quotes (all from CASABLANCA), followed by Woody Allen with six and Cameron Crowe, William Goldman and Stanley Kubrick with five quotes each.

1939 is the most represented year with 19 movie quotes. 1942 has 17 quotes and 1980 has 12.

List of the 100 winning movie quotes

List of the 400 nominated movie quotes

<td>

</td><td>

Source: http://www.afi.com/

Ссылки:

Filmsite - можно прослушать знаменитые цитаты